"И что?! - рявкнул отец. - И что?! - агрессивно повторил он, и в его глазах замерцало нечто непостижимое и огромное, то, чему я не смог тогда дать определения. - И пусть! Может, он станет писателем..."

Хардкор в моей душе заиграл вместе с Бахом, пока Вера, спрятав глаза за полями соломенной шляпы, вроде тех, в которых рисовали гребцов-лодочников импрессионисты, поправляла что-то у себя на талии. Она понравилась мне вся - от веснушчатой мочки уха до щиколотки, на которой блестел браслет из серых мини-клычков и клубничек, до ноготочков, на которых были нарисованы розовые черепки и наклеена чёрная надпись "Ом".

Я ощущал себя реполовом, пьющим росу с листвы девственных кустов ( тут наивный лиризм и эротизм должны подкрепить давность и глубину укоренения этих сладчайших иллюзий ). А оказалось, что я не лучше заводного вагончика, катящегося по рельсам из точки "Е" в точку "Ё". А моё предназначение ( это не оценочное высказывание, и я настаиваю на его нейтральности ) - железные тиски бессознательного моего родителя.

"Здаров, литераморф, здаров!"

В возрасте восьми лет мне поставили диагноз эписиндром и повезли в Москву, где погрузили в просторную белую трубу томографа. Процедура длилась недолго. Но из-за чудодейственной триады - насыщенности переживаний, минимализма и замкнутости пространства - в уме трепещет лжевоспоминание:  я провалялся там денёк-другой. Что я засвидетельствовал, будучи обитателем белой трубы?

Я ещё раз подтвердил себе, что в горизонтальном положении человек взлетает. Человек летуч. Он даже более летуч, чем запахи.

Я помню голоса гостей. Яркий свет. Разные по звучанию шаги. Звон посуды. Почему-то я бегу в тёмную гостиную и рядом с креслом застываю. Передо мной переливается, как голограмма, петух. Я ору. Включается свет. Петуха нет. И я никому не говорю, что он был. Так в возрасте трёх с небольшим лет у меня появилась тайна и червоточина.