Цитаты из книги Тихий Дон. Том I

– Жениться ба… – вздохнул Попов. – Дай я те плеткой оженю разок, – предложил Астахов. – Плеткой что… – Жеребцуешь?

Уж ежли пан плох, то из хама пан во сто раз хуже!

Человек не скотина, ко всему привыкает.

Бог- он не Микишка! Он своё дело знает. Иной раз он подобреет к людям и до того правильно распорядится, что лучше и не придумаешь...

"Но они жили, почти не таясь, вязало их что-то большое, не похожее на короткую связь, и поэтому в хуторе решили, что это преступно, безнравственно, и хутор прижух в поганеньком выжиданьице."

И плелась в душе ненависть с великой любовью

Время заплетало дни, как ветер конскую гриву.

"А над намокшей в крови Беларусью скорбно слезились звезды."

Гореть так, чтобы искры летели, а чадить нечего...

В этот момент Петр не помнил, что собирался бить жену смертным боем - ласкал ее на людях, гладил большим обкуренным пальцем писаные дуги ее бровей, радовался. Дарья тоже забыла, что только две ночи назад спала она в вагоне с драгунским ветеринарным фельдшером, вместе с ней ехавшим из Харькова в полк. У фельдшера были необычайно пушистые и черные усы, но ведь все это было две ночи назад, а сейчас она со слезами искренней радости обнимала мужа, смотрела на него правдивыми ясными глазами.

- Русско-японская война породила революцию тысяча девятьсот пятого года - эта война завершится новой революцией. И не только революцией, но и гражданской войной.

- Честное слово офицера? - Честное слово казака.

Я, брат, чую, что тут ты неправильно гутаришь, а вот припереть тебя не умею..

С холодным презрением играл он чужой и своей жизнью; оттого и прослыл храбрым - четыре Георгиевских креста и четыре медали выслужил. На редких парадах стоял у полкового знамени, овеянного пороховым дымом многих войн; но знал, что больше не засмеяться ему, как прежде; знал, что ввалились у него глаза и остро торчат скулы; знал, что трудно ему, целуя ребенка, открыто взглянуть в ясные глаза; знал Георгий, какой ценой заплатил за полный бант крестов и производства.

Я был и остаюсь сторонником открытого боя, блудословие не в моем характере.

Иной раз, вспоминаючи всю свою жизнь, глянешь, - а она, как порожний карман, вывернутый наизнанку...

Тек Пантелею Прокофьевичу в уши патокой свашенькин журчливый голосок. Слушал старик Мелехов и думал, восхищаясь: "Эк чешет, дьявол, языкастая! Скажи, как чулок вяжет. Петлюет - успевай разуметь, что и к чему. Иная баба забьет и казака разными словами... Ишь ты, моль в юбке!" - любовался он свахой, пластавшейся в похвалах невесте и невестиной родне, начиная с пятого колена.

В ладной фигуре ее и в лице была та гаснущая, ущербная красота, которой неярко светится женщина, прожившая тридцатую осень. Но в насмешливых холодноватых глазах, в движениях она еще хранила нерастраченный запас молодости. Лицо ее с мягкими, привлекательными в своей неправильности чертами было, пожалуй, самое заурядное. Лишь один контраст резко бросался в глаза: тонкие смугло красные растрескавшиеся, жаркие губы. Она охотно смеялась, но в улыбке ее сквозило что-то заученное.

"...- А почему же, Митя, вас не женят? Митька оправился от минутного смущения и, чувствуя в словах ее неуловимую насмешку, замерцал желтизною глаз. - Женилка не выросла"...