Короли и капуста. Дороги судьбы

Рассказ О'Генри в очередной раз напоминает нам о непрочности бытия, непредсказуемости судьбы и скоротечности ускользающей жизни. Идеально подойдёт для атмомферного чтения промозглым ноябрём или в момент упадка душевных сил.

Речь в рассказе пойдёт о двух подругах-художницах, проживающих в Гринвич-Виллидж. Джонси заболевает воспалением лёгких и находится при смерти. Самое печальное в том, что несмотря на всю заботу Сью, девушка теряет стимул к борьбе с болезнью и отказывается бороться за собственную жизнь. Доктор не даёт ей много шансов на выздоровление, а сама Джонси выбирает для смерти свою точку отсчёта. Под окнами их квартирки растёт плющ, с которого постепенно опадают осенние листья. Девушка решает, что как только упадёт последний лист – её жизнь закончится.

В том же доме этажом ниже живёт шестидесятилетний художник Берман. Берман – отчаявшийся неудачник, всю жизнь мечтающий создать шедевр. Болезнь соседки чрезвычайно трогает его, и он не может смириться с её готовностью встретить смерть, наделив старый плющ ролью карателя судеб. Ради спасения почти незнакомой девушки, старый художник решает создать свой первый и единственный шедевр, изобразив на листке бумаги лист плюща. Каково же было изумление девушек, выглянувших в окно после ненастной ночи, обнаружить один единственный трепыхающий на ветру лист, который остался на дереве и в последующие дни.

Уверовав в своё выздоровление, Джонси быстро идёт на поправку, но вскоре узнаёт, что Берман скончался в больнице, подхватив серьёзную простуду в ночь, когда прикреплял на дерево бумажный листок.

В своём меланхолическом рассказе О'Генри воспевает животворящую силу искусства. Творение, созданное руками одного человека (в данном случае искусственный лист, нарисованный Берманом) спасает жизнь другого. Идеальное исполнение единственного творения Бермана воодушевляет Джонси на переосмысление жизненных ценностей и заставляет её поверить в необходимость бороться за собственную жизнь, как сопротивлялся неминуемой гибели листок. С другой стороны, мы видим, что искренне увлечённый человек, обладающий широкой душой, готов пожертвовать собой, доказав, что искусство может спасти жизнь.

Как не прискорбно в этом признаваться — все-таки у книг есть срок годности. И да, иногда он истекает. Перед нами классический пример. Я не читал О.Генри в детстве, хотя для моих родителей рассказы О.Генри были едва ли не обязательными к прочтению (что странно, надо потом подумать над местом О.Генри в структуре книгопотребления советского человека). Я слышал множество отсылок к О.Генри, цитат из него (про подпирающую сарай лошадь, по-моему, из него), и ожидал, что, когда мои руки наконец до него дойдут, — я увижу нечто феерическое. Может, что-то в духе Марка Твена, но на короткую дистанцию, может даже лучше. Что же я получил? Признаться — суконный язык и тонну недоумения. С языком все более-менее понятно — читал я в переводе Чуковского. Безотносительно роли Чуковского для всей литературы, не могу сказать, что его переводы читабельны и сейчас. Язык сильно поменялся, плюс у Чуковского были собственные представления о том, что хорошо и что плохо в языке. Но меня должно было насторожить другое — количество переводов. Эталонный перевод Чуковского 1924 года едва ли не единственный. Есть какие-то попытки переводов уже в XXI веке, но сам факт остаётся фактом — почему-то никто не взялся за это произведение. И я начинаю понимать почему — оно банально устарело, и особо никто брать его просто не захотел. Рассказы скучные, сшиты друг с другом очень грубо. Сквозной сюжет должен был как-то соединить повествование, но вместо этого он будто саботирует процесс, преследуя противоположные цели. Самое ужасное — это никак. Я ожидал игру слов — её особо то и нет. Интересные сюжеты? Тоже нет. Ты читаешь, пытаешься найти там хоть что-то, и не особо находишь. Или мир вокруг изменился настолько, или я отупел, и перестал воспринимать художественную литературу вообще — но это было пыткой. Боюсь, придется удалять всего О.Генри с ридера, навряд ли я к нему вернусь в ближайшие лет 30. А там, глядишь, новый СССР появится — опять станет читабельно то, что заметно утратило потребительские свойства.