Попасть в переплёт. Избранные места из домашней библиотеки

А вот неожиданный поворот: полка (и не одна) книг о советском хоккее (отчасти футболе), включая справочники, – отражение политической и социальной истории  1950 -х,  1960 -х и  1970 -х. Спорт и спортивная журналистика, тем более представленные в книгах, сильно недооценены. Они показывали, как и чем на самом деле жило общество, какими были его структура и социальные лифты, какие у него были кумиры, опознавательные знаки, быт, наконец. А слова, словечки и словосочетания! И их носители: Николай Озеров, Котэ Махарадзе… “Такой хоккей нам не нужен!”, “Пока мяч в воздухе – коротко о составах”. Это же невозможно забыть – по крайней мере тому поколению, которое еще не сошло со сцены…

Эта прямота поначалу вызывала уважение. Леонид Брежнев внимательно читал всё, что писал Сахаров. И даже тогда, когда физик попал в опалу, знакомился с его работами: примерно так же, как Николай I изучал наследие и планы декабристов на предмет их возможного использования в практической умеренной реформаторской деятельности. Как замечал Борис Альтшулер, сын Льва Альтшулера, близко сотрудничавший с Сахаровым, Андрей Дмитриевич был прежде всего инженером-конструктором. Причем инженером-конструктором во всём – не только в физике, но и в социально-гуманитарной сфере. Его ключевые работы, включая “Размышления…” 1968 года, с которых началась опала, и Нобелевскую лекцию 1975 года “Мир. Прогресс. Права человека”, – это конструкция, проект, чертеж общества будущего. Один из текстов называется “Мир через полвека” – именно так выглядел горизонт мышления Сахарова

Мой репетитор по литературе еще в последнем классе средней школы открыл мне глаза на имперские стихотворения о Польше Пушкина и Тютчева, назвав их “гнусными”. Тютчев: “Да купим сей ценой кровавой / России целость и покой”. Уже тогда было сформулировано то, что работает до сих пор: роль Польши – функция буфера и зоны влияния, это территория, которая должна быть подавлена и обязана удовлетвориться ролью младшей сестры. А потом пришло время правды о Катыни. И Бориса Ельцина, единственного из советских/российских руководителей, попросившего прощения у поляков. В 2010-м и Путин преклонил колени перед катынским мемориалом. Кажется, что это было не только в буквальном, календарном, но и в ментальном смысле в прошлом веке – столько изменений в худшую сторону произошло.

Там же можно найти и главный политический рецепт – на этот раз успешного конформизма. Для тех, разумеется, у кого хватает не только гибкости позвоночника, но и ума ему следовать. Например, аристократу иногда полезно повоевать в отрядах Гарибальди, чтобы потом примкнуть к новым хозяевам. Герой Алена Делона Танкреди Фальконери, лишенный демонизма, но не прагматизма, произносит главное: “Если мы хотим, чтобы все осталось как есть, нужно, чтобы все изменилось”. Закон Танкреди Фальконери не был выучен нынешней госкапиталистической аристократией – возглавить изменения, чтобы сохранить свои позиции, им помешало порождавшее счастливую слепоту и глухоту самодовольство. Но уроки распада от Висконти еще никто не отменял – они-то в результате и сработали.

Годами, десятилетиями, уже теперь чуть ли не веками происходят все эти хэллоуинские страшилки: “смена мирового порядка”, “закат Европы”, “сумерки Запада”. А типажи и типы остаются прежними. “Семейный портрет” снят в 1974-м, и это время казалось тем, кто внутри него жил, немногим лучше нашего: Италию тогда захлестнула волна черного и красного террора, неофашистский заговор представлялся вполне реальным – во всяком случае, Висконти верил в его возможность. И в “Семейном портрете” режиссер предъявляет всех ответственных: от бывшего активиста мая 1968-го Конрада и его любовницы, жены затевающего неофашистский мятеж магната, до профессора, отгородившегося от жизни и “черствеющего в созерцании искусства”. Бездействие, конформизм и бездумность – это, получается, тоже ответственность.