Twelve Years a Slave

В моей несчастливой жизни случались часы, и таких было немало, когда размышления о смерти как конце земных печалей – о могиле как месте отдохновения для усталого и измученного тела – были мне приятны. Но все подобные размышления исчезают в минуту смертельной опасности. Ни один человек, обладающий полной жизненной силой, не может невозмутимо бездействовать в присутствии «царя ужасов». Жизнь дорога каждому живому существу; даже червяк, ползущий по земле, станет за нее сражаться. В тот момент она была дорога и мне, несмотря на то, что я был порабощен и подвергался дурному обращению.

У Пэтси было смутное представление о Боге и вечности, и о Спасителе, который умер на кресте ради людей – даже таких, как она. У нее были очень спутанные понятия о загробной жизни, поскольку она не понимала разницы между телесным и духовным существованием. Счастье, по ее мнению, было в избавлении от побоев, от тяжкого труда, от жестокости хозяев и надсмотрщиков. Она представляла себе рай просто как покой, и ее чувства полностью выражены в этих строчках меланхоличного барда:

Не нужен рай мне в небесах.
В трудах юдоли сей земной
Я об одном прошу лишь – ах,
Даруй мне отдых и покой.

Развернувшись к нему, Берч велел принести паддл и «кошку-девятихвостку». Рэдберн исчез за дверью и через несколько мгновений возвратился с этими инструментами пытки. Паддл – как он именуется на жаргоне тех, кто бьет рабов – по крайней мере тот, с которым я впервые познакомился и о котором ныне говорю, представлял собою кусок твердой доски, около 18 или 20 дюймов в длину, вырезанный в форме старомодного загребного шеста или обычного весла. Плоская его часть, которая в окружности составляла примерно две раскрытые ладони, была в нескольких местах просверлена буравчиком. Упомянутая «кошка» оказалась толстой веревкой из множества прядей – пряди были расплетены, и на конце каждой завязан узел.

Николас Нортап из деревни Сэнди-Хилл в означенном графстве, будучи должным образом приведен к присяге, дает письменные показания и говорит, что ныне ему 58 лет, что он знал Соломона Нортапа, упомянутого в приложенном к сему прошении Энни Нортап, с самого его рождения. И этот свидетель заявляет, что Соломону ныне около 45 лет, и что он рожден в графстве Вашингтон или в графстве Эссекс означенного штата, и всегда жил в штате Нью-Йорк вплоть до года 1841, с какового времени свидетель не видел его и не знал о его местонахождении вплоть до того дня несколько недель назад, когда свидетель получил сведения, как он полагает – верные, о том, что Соломон удерживается в рабстве в штате Луизиана.

Напоследок, угрожающе взмахнув кулаком перед моим лицом и с шипением выдавливая слова сквозь плотно стиснутые зубы, он изрек, что если я еще хоть раз посмею заикнуться, будто имею право на свободу, что меня похитили или нечто в этом роде, то нынешнее наказание покажется мне ничем в сравнении с тем, что последует тогда. Он поклялся, что либо подчинит меня, либо убьет. С этими утешительными словами с меня сняли наручники, но ноги оставались по-прежнему прикованными к кольцу. Ставень на зарешеченном окошке, который было откинули, вернули на место, и, когда они вышли, заперев за собою массивную дверь, я остался в полной темноте, как и прежде.

Когда я вошел в их уютный домик, первой меня встретила Маргарет. Она меня не узнала. Когда я покинул дом, ей было всего семь лет, она была маленькой шаловливой девочкой, игравшей со своими игрушками. Теперь же она стала молодой женщиной – вышла замуж, и рядом с нею стоял ясноглазый мальчик. Не позабыв о его порабощенном, несчастном дедушке, она дала ребенку имя Соломон Нортап Стонтон. Когда я назвал себя, Маргарет испытала столь сильные чувства, что лишилась дара речи. Вскоре в комнату вошла Элизабет, а из гостиницы прибежала Энни, которой сообщили о моем прибытии. Они обняли меня и со слезами, струившимися по щекам, повисли у меня на шее. Но здесь я опущу занавес – эту сцену лучше воображать, нежели описывать.