Реальность тоже сказка
«Всегда должен быть один непослушный, иначе не будет сказки» – здесь, кажется, все непослушные. Алёшка («Алёшка — это мальчиковое». — «Алёшка — это Алёнушка»), её друзья Улька и Данька, странный, умеющий читать мысли, мальчик Наум-Наобум (который на самом деле Кирилл), ветерок, мечтающий, чтобы его взяли в ураган, кукла, крадущая души...
Самый-самый хвостик августа, в который уместилась большая и важная история, и Алёшка здесь – главная. Друзья Алёшки пока не вернулись в город, но они в этой истории есть с самого начала: они – часть Алёшкиного мира, а потому – всегда с ней. Как и Алёшкино говорящие дерево, ветер, цветы, лестница или ступени школы.
В мире Алёшки, в мире «деревца с очевидностями, пустых лестниц, школьных ромашек и Улькиных окон», слова можно катать на языке и пробовать на вкус, можно делать из стихов («особенно из непонятных») заклинания и приручать ими дома, разговаривать с лестницами и окнами, «путешествовать во времени и просто кудаугодно» – и можно летать.
Правда, при других летать нельзя, а «взрослые» окна разговаривать не умеют. Со взрослыми вообще больше вопросов, чем ответов. Бывают ли взрослые добрыми волшебниками? Умеют ли они видеть главное и выбирать его, а не «правильное»? Можно ли им рассказывать о важном, или они не поверят и всё сломают? Алёшка прячет свои умения и мысли от взрослых (даже от мамы, которая умеет приманивать на Мандельштамовы «Два трамвая» троллейбус и автобус) – так, как её младшая сестра Майка прячет и перепрятывает свою почти волшебную палку, потому что все хотят её выбросить. Алёшкино волшебство так просто не выбросишь, но, очевидно, что взрослые так или иначе подталкивают к этому, иначе откуда берётся противопоставление Алёшкиного мира и реальности: «Может быть, это самое страшное, непонятное, Алёшкой не управляемое — реальность, о которой твердят взрослые»?
Пока Алёшка привычно летает, ожидая возвращения друзей, что-то происходит в реальности – непонятное, до поры необъяснимое, но явно вредоносное – и проникает в мир Алёшки. В какой-то момент ей приходится одной – «О-ди-но-ко, — повторяет Алёшка. Блестящее, чёрное, безвкусное. Его хочется выплюнуть, но оно прилипает. И, кажется, проглатывается. Потому что и внутри у Алёшки расплывается чёрное и безвкусное» – противостоять всему: злому волшебству (и реальности, которая прочно с ним у Алёшки ассоциируется), своим страхам и сомнениям (в близких, в собственных силах, в самом существовании того, что составляет основу её, Алёшки).
И тут выясняется много интересного! Что реальность – не враг сказки, это та же сказка, и её, как и сказку, которую Алёшка рассказывает младшей сестрёнке, не остановить. Что некоторые слова действуют в реальности как злое колдовство (и произносящие их люди – опасные колдуны и колдуньи, жгущие, ядовитые – и быстро захватывающие всё больше и больше пространства, оставляющие везде страшные ожоги). И что в ней, как и в сказке, всё должно бы закончиться хорошо, но – вот загвоздка! – как и в обычной сказке, «Оно не само собой так кончается!»
«Алёшка умеет летать» удивительна. Её хочется перечитывать снова и снова. Подозреваю, что у каждого будет своя причина.
Кто-то будет возвращаться к ней потому, что она полна приключений, что в ней – о дружбе старой и только зарождающейся, письмах друг другу, ведьме-соседке («несоседке») и волшебстве.
Кто-то – потому, что в ней – точные наблюдения о взаимодействии «детского» и «взрослого»: окно Улькиной комнаты «взрослое», «потому что и Улькина комната не детская — Ульке не разрешают сделать в комнате как она хочет»; что «Нельзя многое. Но многое словно бы нельзя. <...> Это такие «нельзя», которые можно. Когда все должны знать, что так нельзя, но все так делают. Но есть совсем немного других не. У них иной звук. Другие глаза у мамы, голос у папы и даже у бабушки. Ходить к незнакомым — это не про нельзя, это запрет»; что «Самые страшные страхи те, в которые не верят взрослые. И самые хитрые. Они всегда показываются только детям» (потому что «если взрослые в неё не верят, то от неё не спасут»).
Кто-то – наверняка! – чтобы набраться смелости, напомнить себе, как страшное превращать в смешное, чтобы справиться с ним.
Кому-то захочется подправить личную оптику, увидеть снова, как оно бывает, когда каждый действительно уникален – и это нормально, это не нужно прятать или выпячивать, доказывать, что так – тоже можно. Как не доказывают, что кто-то из них круче или правее Алёшка, Улька, Данька и Наум, а просто принимают, что «Улька — «давайте я лучше вам станцую эту задачу, эту биологию и историю», «Данька всегда, везде, чуть что, рисует лягушек, или пиявок, или даже муравьёв», Алёшка постоянно «думает истории», а Наум постукивает кулаком по чему-нибудь – и синхронизируется с человеком так, что мысли читает.
Кто-то почувствует необходимость вспомнить, что мир вокруг – как та самая кукла, которая умеет только то, что умеешь ты. Умеешь чувствовать слова, читать мысли, танцевать происходящее, заботиться о жабах-жучках? И мир вокруг тебя приручается, отзывается, понимает и принимает тебя. А ты – его.
Мне же хочется её перечитывать из-за почти забытого ощущения встречи с собой. Потому что у многих из нас были и ведьмы-соседки, и попытки защититься от внешнего мира взрослых, и припрятанные, чтобы позже обязательно рассказать друзьям, озарения-наблюдения-вопросы («босоножки смешно и часто стучат по полу, будто гусеница несётся рысью в сорока башмаках, — надо запомнить для Даньки»). Но мы все разные. И поэтому даже совпадающее до мелочей «что» будет отзываться по-разному – потому что важнее «как».
И пока автор, подчиняясь условности – «Ты что, не знаешь, что есть такая условность? У-слов-ность. В сказках она всегда есть. Я же не писатель. Я просто рассказываю про чудище, которое на самом деле не чудище» – прячется за Алёшкой, я вижу, что это не Алёшка думает: «Что рассказать этому чужому мальчишке: об умении летать, путешествовать во времени и просто кудаугодно или про стихи?» Это автор смотрит на меня и сомневается: сто́ит ли и о чём? И бросает пробный камешек. Валун. «Но это важно, что именно валун. Потому что яйцо было круглое и слово «валун» тоже круглое. Ва-лун». И я замираю. Потому что мне знакомо, когда у каждого слова – свой вкус, от каждого – свои ощущения, и как это, когда слова рождаются и живут внутри, а не приходят извне.
И – «Алёшка уже хлопает дверью. Бабушка, её, Алёшкина бабушка, ругается, когда хлопают.
— Дом надо уважать, — говорит она. — Как и всё живое. И неживое.
Про неживое понятно не совсем. Алёшка знает, что живое всё. Даже лифт» – и я подскакиваю: да-да! Всё – живое.
А потом Алёшка (или автор?) говорит, «что летают люди не крыльями. Надо чуть-чуть напрячь ноги и спину, спружинить, сделать шаг не по земле, а в воздух. И подняться». И я замираю. Потому что так описать полёт может любой, даже тот, кто только снаружи его видел. И когда Алёшка думает, что «самое-самое непонятное, почему при ком-то я со-мне-ва-юсь, что умею летать. Я думаю, что это придумала», – я её понимаю. Тем более, действительно «среди близких, таких понятных взрослых ни один не кажется умеющим летать». И я сомневаюсь – в себе, в Алёшке, в авторе.
Но тут уже Улькиными словами – «у-слов-ность» – автор говорит про тех, кто умеет летать: «... они будто бы сами к себе притягиваются. Сильнее, чем к полу. И могут там, в воздухе, быть сами по себе. Летать. Или висеть».
Уф, выдыхаю я, всё по-настоящему! Такое нельзя придумать, такое можно только самому испытать. Значит, мы все – настоящие! Алёшка, автор и я.
Два момента, которые не влезли, но хотят, чтобы я о них не забыла.
Во-первых, мне кажется, что среди любимых книг повзрослевшей Алёшки обязательно будет «Школа для дураков» Саши Соколова.
А во-вторых, очень любопытно, нашёл ли Кирилл-Наум лужу, пил ли из неё – или ограничил входные испытания придумыванием себе имени?
42 понравилось
