Альбом для марок

Кроме одного.
Это личная история конкретного человека. И его взгляд на события. Его важное и личное.
Такие книги не история, а личный опыт.
Почерпнуть из рассказа можно только субъективный взгляд на то, что было вокруг. И это не всегда попадает в сердце читателя.
Ну зачем мне масса тетушек, дядюшек, друзей, случайных людей? Я не знаю их и не узнаю.
Зачем мне подробности в каком углу квартиры стояла лампа, а в каком стул?
Это не формирует понимание истории. А может у меня не формирует.
Может из такого и складывается история?
Такие книги, как фотоальбомы семьи. Кому-то интересно разглядывать, кому-то нет. Мне вот не очень.
Поэтому ставлю за личную ценность для автора и за его работу. Но не более.

Ты все хотел дворником стать. Говорил: встану рано, лопату возьму – пойдут люди, а я им под ноги снег – швырк! швырк!

Андрей Яковлевич Сергеев. Родился в 1933 году в семье преподавателя - лектора Тимирязевской академии Якова Артемовича Сергеева и домохозяйки (из бывших) - Евгении Ивановны.
После окончания школы поступил во ВГИК, оттуда перевелся в МГЛУ, факультет иностранных языков. Работал переводчиком прозы (Том Гарди, Джон Голсуорси, Клайв Баркер) и англо - американской поэзии (Джеймс Джойс, Роберт Фрост, Томас Стернз Элиот, Дилан Томас, Джон Донн).
В 1996 году за книгу "Альбом с марками" Андрей Сергеев получил премию "Русский Букер".
Погиб в 1998 году: сбит автомобилем.

В 2013 году издательство "Новое литературное обозрение" выпустило в свет огромный (600 страниц) том сочинений Андрея Сергеева "Omnibus: Роман, рассказы, воспоминания, стихи", в 2023 году "Редакция Елены Шубиной" выпустила "Альбом для марок" еще раз.

"Альбом для марок" - это собрание разной степени объема биографических зарисовок, связанных с детством и юностью самого Сергеева.
Таких книг - много. Сергей Довлатов, Лев Друскин, Гриша Брускин - писать о себе и своей жизни в рамках анекдота - и просто, и наглядно, и читатель не заскучает...
Потому что место длительным и зубодробительным описанием истории одной семьи в разные периоды истории ("Московская сага" Аксенова, "Дети Арбата" Рыбакова) занимает короткие, но ёмкие истории - написать рассказ сложнее, чем написать роман...
Второй аспект книги - это понимание исторического контекста, без понимания деталей и атмосферы книга превращается в "очень всё обрывочно и разрозненно"...

На стенах домов рекламы:
Я ЕМ ПОВИДЛО И ДЖЕМ
ВСЕМ ПОПРОБОВАТЬ ПОРА БЫ,
КАК ВКУСНЫ И НЕЖНЫ КРАБЫ!
Вечером на брандмауэре – кино: три поросенка поют с умильным акцентом:
– Кущай больще ветчины!
В дни получки папа приносит домой двести граммов любительской колбасы, нарезанные в магазине тоненькими лепестками.
В 1928 году количество голов крупного рогатого скота - 30,7 миллионов.
В 1933 - уже 17 миллионов, и это сокращение натурального мяса привело к странной картине: "советское благополучие" выглядело красиво, но на деле - мясо относится к дефицитным товарам и в государственных магазинах есть не всегда.
То же самое - колбаса, сыр и прочее.

Мама отдает книгоноше Брокгауза-Ефрона, он занимал доверху все полки сбоку на мраморном подоконнике. Придя с работы, папа хватается за голову: осталась одна Малая советская, и та неполная.
Папа не вырезает из энциклопедии статьи и не заклеивает портреты.
История СССР с конца двадцатых и до пятидесятых - это история поиска врагов.
Вчерашние лидеры сегодня становились подозрительными лицами, а завтра - откровенными противниками страны и строя: в 1918 году Сталин поздравляет создателя Красной армии Льва Троцкого с победами, в 1928 году Лев Троцкий - в ссылке в Алма-Ате, а в 1929 году - выдворен из страны в Турцию.

Николай Иванович Бухарин, например. Бухарин - единственный из правительства, кто присутствовал при смерти Ленина, и Бухарин сопровождал труп водя в Москву, Бухарин - один из главных авторов Конституции СССР 1936 года, в 1938 году - расстрелян. Лев Каменев - один из самых образованных лидеров партии большевиков, в 1936 году расстрелян. Хранить их фотографии, газетные вырезки с их статьями и - тем более - фотографиями - это преступление. Поэтому - вырезали, сжигали, уничтожали. Во избежании признания себя частью заговора, либо шпионской сети, либо вредительской группы. И это ни разу не абсурд ни тогда, ни сейчас.
"Ничего не вырезать" - это очень опасно.

Я слышал, маме она вполголоса признавалась:
– В уборной попадется портрет в газете – я помну́, помну́, а все-таки переворачиваю, все-таки человеческое лицо…
Привычная нам туалетная бумага появилась еще до революции, но в СССР массовым спросом не пользовалась, люди предпочитали газеты.
(Как-то Заболоцкий спросил у соседа по бараку бумаги на самокрутку. Тот оторвал клочок газеты, в которую была завёрнута только что полученная из дома посылка. И тут перед поэтом, расправляющим газетку, мелькнуло знакомое имя. На обрывке он прочёл указ о награждении писателей: Николай Тихонов получил орден Ленина. А он-то думал, что его товарищ тоже загремел в лагерь — ведь следствие копало под главу ленинградских писателей… Заболоцкий чуть не сошел с ума...)

В тридцатые годы особо бдительные жители коммунальных квартир рассматривали кусочки газеты в урне с целью выяснить: не подтерся ли человек фотографией товарища Сталина...

Мама примирилась с тем, что мы ругаемся.
Но главное в романе не текст, подтекст и контекст, а речь.
Передача речи - со всеми особенностями: советский бытовой антисемитизм, смесь из газетных штампов, Зощенко, и остатков "бывших людей" - самое важное.
При привычном восприятии советской школьной правильности, когда учитель говорит как написано и ученики говорят как написано - звучит красиво, гладко, и неправдоподобно.
Живые люди говорят просто: с матом, с вульгаризмами, с обесцененной изюминкой - потому что среда, где они существует, к другим речам не располагает: герои фильма "Добро пожаловать или Посторонним вход воспрещен" выиграли бы только, через слово добавляя мат. Потому что матом разговаривают все... И это не стоит закатывания глаз и прочих снобистских выходок: люди зачастую путают воспитание и хорошие манеры. Хорошие манеры - это здороваться, говорить "спасибо" и "пожалуйста", пропускать дам вперед, а воспитание - это когда ты умеешь с первого взгляда отличить Рубенса от Рериха, а с первого звука - Брамса от Штрауса. И да, неплохо бы еще знать, кто это такие...

Война.
О восприятии войны в период войны - не плохо сказано в книге о Евгении Шварце, наверное, самые яркие страницы книги, но у Сергеева Война - это короткие, но острые зарисовки:
Из ополчения, из-под Смоленска, возвращается старик Богословский:
– Мы на руках по грязи тащили орудия – четырнадцатого года!

Школа.
Школа – однородная серая безличная среда. Даже если тебе дали по роже, в этом нет личного отношения. Тот, кто дал, ничего против тебя не имеет. В основе всего не живая жизнь, а некогда установившийся ритуал.

Живая речь, пропитанная всеми тонкостями времени: сороковые-пятидесятые, и само время - время не в категории часов, а в понятии хронотопа.

Дальше - учеба, дальше - жизнь.

Почему стоит прочесть эту книгу?
Ради речи.
Ради того языка, который безвозвратно ушел вместе с носителями, уступив место тому, что звучит сейчас, без обид.