Цитаты из книги 巴黎圣母院

– В самом деле, – слегка приосаниваясь, ответил поэт, – то есть нас двое: Жеан Маршан, который напилил досок и сколотил театральные подмостки, и я, который написал пьесу. Мое имя – Пьер Гренгуар. Едва ли сам автор «Сида» с большей гордостью произнес бы: «Пьер Корнель».

Гренгуар подскочил, подобно человеку, у которого задели открытую рану. – Черт побери эту тупоголовую дуру! – пробормотал он сквозь зубы. С этой минуты Жискета сильно потеряла в его мнении.

– Дозволит ли ваше высокопреосвященство этим бездельникам продолжать свою комедию? – спросил судья. – Продолжайте, продолжайте, – ответил кардинал, – мне все равно. Я тем временем почитаю требник.

– Да это столпотворение вавилонское! – воскликнул он и бросился бежать. Побежал слепец. Побежал паралитик. Побежал и безногий.

Но, к счастью, Вольтер написал «Кандида» и остался среди длинной вереницы людей, сменявших друг друга в бесконечном ряду поколений, непревзойденным мастером дьявольского смеха.

Казалось, что Квазимодо вливал жизнь в это необъятное здание. Он был вездесущ; как бы размножившись, он одновременно присутствовал в каждой точке храма.

Отныне книга зодчества не принадлежит больше духовенству, религии и Риму; она во власти фантазии, поэзии и народа.

Он становился все более серьезным ученым и вместе с тем, что вполне последовательно, – все более суровым священником и все более печальным человеком.

– Умереть! – воскликнул влюбленный капитан. – Что вы говорите, прелестный мой ангел! Теперь-то и надо жить, клянусь Юпитером! Умереть в самом начале такого удовольствия. Клянусь рогами сатаны, все это ерунда! Дело не в этом! Послушайте, моя дорогая Симиляр… Эсменарда… Простите, но у вас такое басурманское имя, что я никак не могу с ним сладить. Оно как густой кустарник, в котором я каждый раз застреваю.

– Женщина по имени Фалурдель, – величественно спросил председатель, – имеете вы еще что-нибудь сообщить правосудию? – Нет, государь мой, – ответила старуха, – разве только то, что в протоколе мой дом назвали покосившейся вонючей лачугой, а это слишком уж обидно.

О, с каким удовольствием я утопился бы, не будь вода такой холодной! И он принял отчаянное решение. Раз не в его власти избежать папы шутов, флажков Жеана Фурбо, майского деревца, факелов и петард, так не лучше ли пробраться к самому средоточию праздника и пойти на Гревскую площадь.

– Где я? – спросил поэт, ужаснувшись. – Во Дворе чудес, – ответил нагнавший его четвертый призрак. – Клянусь душой, это правда! – воскликнул Гренгуар. – Ибо я вижу, что слепые прозревают, а безногие бегают, но где же Спаситель?

Любая непристойность считалась сегодня законной и священной.

Была ли эта юная девушка человеческим существом, феей или ангелом, этого Гренгуар, сей философ-скептик, сей иронический поэт, сразу определить не мог, настолько был он очарован ослепительным видением.

Впрочем, философия была сейчас его единственным прибежищем, ибо ему негде было переночевать.

Брат, – произнес тогда цыганский король, возложив на их головы свои руки, – она твоя жена. Сестра, он твой муж. На четыре года. Ступайте.

На челе этого старейшего патриарха наших соборов рядом с морщиной неизменно видишь шрам. Tempus edax, homo edacior, что я охотно перевел бы таким образом: «Время слепо, а человек невежествен».

Эта главная церковь, церковь-прародительница, является среди древних церквей Парижа чем-то вроде химеры: у нее голова одной церкви, конечности другой, торс третьей и что-то общее со всеми.

Кого бы не тронуло зрелище красоты, свежести, невинности, очарования и хрупкости, пришедшей в порыве милосердия на помощь воплощению несчастия, уродства и злобы! У позорного же столба это зрелище было величественным.

Вот чудный образчик восточной архитектуры: спина – как купол, ноги – как витые колонны!