Поющие в терновнике

Он как будто и не присматривался, во всяком случае не спросил — устала она или, может быть, ей нездоровится, даже ни слова не сказал о том, какое нудное занятие укладывать чемоданы. Совсем на него не похоже. Он был уж до того на себя не похож, что Джастине стало казаться — наступает конец света.

Чтобы не лишиться Лиона, тем более — этого нового Лиона, она готова на все, только маску свою ни за что не сбросит.

<...> он заставил ее увидеть уже не черты его лица, а своеобразную личность; она слишком занята была тем, что произносят его губы, чтобы смотреть, как эти губы очерчены.

Я думаю, она отчаянно боится полюбить той любовью, какую влечет за собою замужество, и, признаться, я восхищаюсь этим Лионом. Он, видно, прекрасно ее раскусил. Нет, я не могу сказать наверняка, что он в нее влюблен, но уж если влюблен, у него хватает ума ждать, пока она дозреет для решительного шага.

Дружбой, которая связала его со многими людьми в Ватикане, он стал дорожить превыше всего на свете и стремился в Рим всякий раз, когда одни лишь эти люди могли утешить его в беспросветном отчаянии. Утешить. Странное он находил у них утешение. На него не налагали рук, не говорили ему ласковых слов. Целительный бальзам вливался прямо в душу, словно друзья понимали, в чем его страдание.

Весь он, от волнистых черных кудрей и изумительных синих глаз до маленьких изящных рук и ступней, поистине совершенство. Не может быть, чтобы он этого не сознавал. И однако, есть в нем какая-то отрешенность, как-то он дает почувствовать, что не был и не станет рабом своей наружности. Без зазрения совести воспользуется ею, если надо, если это поможет достичь какой-то цели, но ничуть при этом не любуясь собою, скорее — так, словно людей, способных поддаться подобным чарам, даже презирать не стоит.

Ведь только тому, кто хоть раз поскользнулся и упал, ведомы приватности пути.

Молча сидели в самолете живые, молча лежал в гробу тот, кому ничего больше не нужно было на этой земле.

Раздался горестный вопль, стон души, вступающей во врата ада.

Объяснить просто и понятно тонкие узы дружбы - задача не из легких.

Я проучилась четыре года у монахинь в Кинкоппеле и считаю, что вся эта болтовня о Боге - совершенная бредятина.

Ты - моя роза, твой прекрасный человеческий образ и мысль о тебе всегда со мной.

" - Сколько вам лет, Люк?

• Тридцать. А вам?

• Вон даже как? А поглядеть на вас - дитя малое.
• Совсем я не дитя.
• Ого! И влюблены бывали?
• Была. Один раз.
• Всего-то? Это в двадцать три года? Ну и ну! Я в ваши годы влюблялся и разлюблялся раз десять."

Терпеливый в конце концов всегда побеждает.

Есть немало такого, что хуже смерти.

Джастина оставила в покое Наташу, взяла кочергу и принялась свирепо ворошить перегоревшие поленья в камине; они с грохотом рухнули кучкой лёгких раскалённых угольев, мгновенным фейерверком взметнулись искры - и жар, пышущий от камина, разом спал.
— Наверное, в нас живёт демон разрушения, всегда хочется переворошить огонь. Это лишь ускоряет конец. Но какой красивый конец, правда, Ливень?

На свой лад он не лучше Люка. Рвётся к какой-либо своей сугубо мужской цели, и некогда ему или нет охоты поставить на первое место женщину; цепляется за месту, гонится за призраком, который, должно быть, только и существует в его сумасбродной голове. Жаждет чего-то не более прочного, чем вот этот дым сахарного завода, что рассеивается в душном, пропахшем патокой воздухе. А ему больше ничего и не надо, и он растратит себя и всю свою жизнь на эту напрасную погоню.

Странные они люди здесь, в Дрохеде. Не любят ни с кем делить своё горе, предпочитают оставаться наедине со своей болью.

Одно удовольствие - читать письма, тяжёлая работа - писать.