Цитаты из книги Rosja

Я не стану отрицать, что на Руси, даже среди профессиональных воров и убийц, есть очень много "совестливых" людей - это всем известно; ограбит человек или убьет ближнего, а потом у него "душа скучает" - болит совесть.

Где нет уважения к человеку, там редко родятся и недолго живут люди, способные уважать самих себя.

Верить — это удобно, но гораздо лучше иметь хорошо развитое чувство собственного достоинства и не стонать по поводу того, в чем все мы одинаково виноваты.

Великое счастье свободы не должно быть омрачаемо преступлениями против личности, иначе — мы убьем свободу своими же руками.

Убийство и насилие — аргументы деспотизма, это подлые аргументы — и бессильные, ибо изнасиловать чужую волю, убить человека не значит, никогда не значит убить идею, доказать неправоту мысли, ошибочность мнения.

После этих стихов ["Песнь о собаке"] невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой "печали полей", любви ко всему живому в мире и милосердия, которое — более всего иного — заслужено человеком.

Он не вызывал впечатления человека забалованного, рисующегося, нет, казалось, что он попал в это сомнительно весёлое место по обязанности или "из приличия", как неверующие посещают церковь. Пришёл и нетерпеливо ждёт, скоро ли кончится служба, ничем не задевающая его души, служба чужому богу.

Сколько бы ни лгали лицемеры о «великих» целях войны, их ложь не скроет страшной и позорной правды: войну родил Барыш, единственный из богов, которому верят и молятся «реальные политики», убийцы, торгующие жизнью народа.

Людей, которые верят в торжество идеала всемирного братства, негодяи всех стран объявили вредными безумцами, бессердечными мечтателями, у которых нет любви к родине.

— «Будьте как дети», я понимал это головой, но никогда не чувствовал — как может быть ребенком взрослый, много испытавший человек? А вот смотрю на Сулера и — чувствую: может! Сколько радости вносит он во всё, сколько в нём детского! А ведь он — страдал. Как это редко — человек, который забыл о своих страданиях, не хвалится ими, не суёт их в глаза ближнего…

О Чехове можно написать много, но необходимо писать о нём очень мелко и чётко, чего я не умею. Хорошо бы написать о нём так, как сам он написал «Степь», рассказ ароматный, лёгкий и такой, по-русски, задумчиво-грустный. Рассказ — для себя.

Хорошо вспомнить о таком человеке, тотчас в жизнь твою возвращается бодрость, снова входит в неё ясный смысл.

Человек — ось мира.

А — скажут — пороки, а недостатки его?

Все мы голодны любовью к человеку, а при голоде и плохо выпеченный хлеб — сладко питает.

О Толстом он говорил всегда с какой-то особенной, едва уловимой, нежной и смущённой улыбочкой в глазах, говорил, понижая голос, как о чём-то призрачном, таинственном, что требует слов осторожных, мягких.

Хороши у него бывали глаза, когда он смеялся, — какие-то женски ласковые и нежно мягкие. И смех его, почти беззвучный, был как-то особенно хорош. Смеясь, он именно наслаждался смехом, ликовал; я не знаю, кто бы ещё мог смеяться так — скажу — «духовно».

Он был врач, а болезнь врача всегда тяжелее болезни его пациентов: пациенты только чувствуют, а врач ещё и знает кое-что о том, как разрушается его организм. Это один из тех случаев, когда знание можно считать приближающим смерть.

— Жить для того, чтоб умереть, вообще не забавно, но жить, зная, что умрешь преждевременно, — уж совсем глупо…

Болезнь иногда вызывала у него настроение ипохондрика и даже мизантропа. В такие дни он бывал капризен в суждениях своих и тяжёл в отношении к людям.

— Нам нужно больше писателей, — говорил он. — Литература в нашем быту всё ещё новинка и «для избранных». В Норвегии на каждые двести двадцать шесть человек населения — один писатель, а у нас — один на миллион…

О своих пьесах он говорил как о «весёлых» и, кажется, был искренно уверен, что пишет именно «весёлые пьесы». Вероятно, с его слов Савва Морозов упрямо доказывал: «Пьесы Чехова надо ставить как лирические комедии».