Цитаты из книги Rosja

Когда он прервал речь, я торопливо спросил его: почему он такой ровный, спокойный?

Он надел шляпу, взглянул в лицо мне и, улыбаясь, ответил:

— Я знаю, что мне нужно делать, и убеждён в полезности того, что делаю.

— Не спешите выбрать верования, я говорю — выбрать, потому что, мне кажется, теперь их не вырабатывают, а именно — выбирают. Вот быстро входит в моду материализм, соблазняя своей простотой. Он особенно привлекает тех, кому лень самостоятельно думать. Его охотно принимают франты, которым нравится всё новое, хотя бы оно и не отвечало их натурам, вкусам, стремлениям…

— Господи, это же не человек, а — дурная погода!

Я тщательно собирал мелкие редкие крохи всего, что можно назвать необычным — добрым, бескорыстным, красивым, — до сего дня в моей памяти ярко вспыхивают эти искры счастья видеть человека — человеком.

Меня мучили противоречия между книгами, которым я почти непоколебимо верил, и жизнью, которую я уже достаточно хорошо знал. Я понимал, что умнею, но чувствовал, что именно это чем-то портит меня; как небрежно груженное судно, я получил сильный крен на один борт.

Разумеется, Зарубин был одним из тех — нередких — русских людей, которые, пройдя путаную жизнь, под конец её, когда терять уже нечего, становятся «праволюбами», являясь, в сущности, только чудаками.

— Рассказ должен ударить читателя по душе, как палкой, чтобы читатель чувствовал, какой он скот!

Известно, что литераторы и актеры самолюбивы, как пуделя.

Меня арестовали и посадили в одну из четырёх башен нижегородской тюрьмы. В круглой моей камере не было ничего интересного, кроме надписи, выцарапанной на двери, окованной железом. Надпись гласила:

«Всё живое — из клетки».

Я долго соображал, что хотел сказать человек этими словами? И, не зная, что это аксиома биологии, решил принять её как изречение юмориста.

Тридцать четыре часа провел я с быками, наивно думая, что никогда уже не встречу в жизни моей скотов более грубых, чем эти.

Только, иной раз, вздумается: «К чему всё это клонит, вся наша суматоха?» Ведь — фактически — как ты ни живи, что ни делай, а — помрёшь — верно?»

В эту весну, с первых же её тёплых дней, на улицы Петербурга выползли люди фантастические, люди жуткие. Где и чем жили они до сей поры? Воображаешь, что в какой-то трущобе разрушен огромный уединённый дом, там все эти люди прятались от жизни, оскорблённые и отверженные ею. Навязчиво думается: они что-то забыли и вспоминают, тихо ползая по городу.

Празднично настроенный, бойкий юноша спросил его:

— Вы — кто?

— Вероятно — человек.

— Поймите: в сущности, человек большинства, простой человек, тот, кого мы считаем дураком, он-то и есть настоящий строитель жизни. Большинство людей — глупо…

Страшен обиженный человек, когда он чувствует свое право мстить и получил свободу мести.

— А что ж понимать в золоте? Его — просто — добывать надо, чтобы жизнь наша озолотилась…

А озлобление — исток всякой политики, то есть я так понимаю политику: она есть озлобление.

Что народ наш, армии наши бьют и вам того не жалко — это я могу понять: народ никому не жалко, он даже и сам себя жалеть не умеет, я народ знаю! Вы меня извините, но я считаю так, что вообще никакого народа нет, не существует народ до поры, пока не соберёшь людей в кучу да не крикнешь на них, не испугаешь их, не прикажешь им. Народа, у которого был бы один интерес, — нету! Народ — это песок, глина! И, чтоб он годился для построения государства, его надобно очень много мять и на огне обжигать.

Человек живёт мечтой, и больше ему нечем жить.

Все бегают по улицам женихами, но у некоторых, даже у многих — на душе похороны.