Жизнь Клима Самгина. Часть 4

— Революции мы не скоро дождёмся.
— А вы — не ждите, вы — попробуйте делать.

— Я нахожу интересных людей наименее искренними <...> Интересные люди похожи на индейцев в боевом наряде, раскрашены, в перьях. Мне всегда хочется умыть их и выщипать перья, чтоб под накожной раскраской увидать человека таким, каков он есть на самом деле.

Любовь эта и есть славнейшее чудо мира сего, ибо, хоша любить нам друг друга не за что, однако ж — любим!

А бог должен быть или непонятен и страшен, или так прекрасен, чтоб можно было внеразумно восхищаться им.

Я думаю, что отношения мужчин и жнщин вообще — не добро. Они — неизбежны, но добра в них нет.

...в любви — нет милосердия.

… Что значит одиночество в Москве сравнительно с одиночеством во вселенной? В пустоте, где только вещество и нет бога?

— Море вовсе не такое, как я думала, — говорила она матери. — Это просто большая, жидкая скука. Горы — каменная скука, ограниченная небом. Ночами воображаешь, что горы ползут на дома и хотят столкнуть их в воду, а море уже готово схватить дома…

Думаешь, я не знаю, что значит молчать? Один молчит — сказать нечего, другой — некому сказать.

Клим проснулся после полудня в настроении человека, который, пережив накануне нечто значительное, не может понять: приобрел он или утратил?

— Р-россия, чёрт её возьми! — хрипел он, задыхаясь. — Везде — воры и чиновники! Попы, лакеи, извозчики, дворники, все — чиновники! Служащие. Кому служат? Сатане, что ли? Сатана — тоже чиновник.

Однажды она сказала Климу:
– Ты много знаешь. Должно быть, это очень неудобно.

Вышли из ресторана, взяли извозчика; глядя в его сутулую спину, туго обтянутую синим кафтаном, Макаров говорил:
– Москва несколько путает мозги. Я очарован, околдован ею и чувствую, что поглупел здесь. Ты не находишь этого? Ты – любезен.

– Прибавить надо, баринок!
«Почему же баринок?» – подумал Клим и не прибавил извозчику.

По улице с неприятной суетливостью, не свойственной солиднейшему городу, сновали, сталкиваясь, люди, ощупывали друг друга, точно муравьи усиками, разбегались. Точно каждый из них потерял что-то, ищет или заплутался в городе, спрашивает: куда идти?

Он умел сказать чужое так осторожно, мимоходом и в то же время небрежно, как будто сказанное им являлось лишь ничтожной частицей сокровищ его ума. И были удачные минуты успеха, вспоминая которые, он сам любовался собою с таким же удивлением, с каким люди любовались им.

…как это странно! Взрослые находят, что он выдумывает именно тогда, когда он говорит правду.

Он выучился искусно ставить свое мнение между да и нет, и это укрепляло за ним репутацию человека, который умеет думать независимо, жить на средства своего ума.