Нашествие

Он знал, что то, что он сделает, может разрушить его жизнь, но ­почему-то чувствовал радостный подъём.

Как кавалерист перед атакой, из которой — и он это знает сам — может не вернуться.

Но между «может» и «не вернётся» была пропасть, полная радостного возбуждения, похожего на счастье.

В деревне у дворян и мужиков общие интересы.

— Только не списывай на то, что в деревне дичают! Остановить Наполеона есть долг, который отечество…

— Отечество? — перебил Бурмин презрительно. — Отечество для мужика — вот эта деревня, вот эта речка, вот этот лес, этот луг, это поле. А не ­какой-­нибудь Аустерлиц, где ему предлагается сложить голову во имя цели, которая ему чужда и непонятна.

От этого холодного душа Норов настолько ошалел, что учтиво поклонился: ей, потом Бурмину. Пробормотал что-то, напоминавшее то ли «пошли на хер», то ли «премного благодарю», то ли «это не кончено». И удалился.

А что до книг, то он считал, что книги живут, только когда их читают.

…Ощущение было такое, будто вчера голову оторвали, потом, конечно, пришили, но не той стороной.

Люди злы, люди завистливы. Вот и всё. Тебе можно завидовать, а значит, тебя не пощадят