Комедия Шарлеруа

- Терпение, какое проявляют европейцы на этой войне, говорит только о том, как низко они пали. Они стали подлецами, они сгнили до самой глубины души и потеряли все чувства, свойственные живому человеку. Подумайте, что сказали бы Сократ или Монтэнь, если бы они оказались у Дуомона.*(Форт к северу от Вердена, место особенно упорных и ожесточенных боев в империалистическую войну). Люди в наши дни не знают, что такое война, как не знают и того, что такое искусство, что такое человеческая любовь. Они забыли все. Их подлость происходит от полного невежества. Но вот русские! Эти чудесные мужики, эти подлинные язычники! Они как будто собираются все бросить...

- Это война простонародная.
[...]

• Это скорей война заводов, чем война армий. Раньше выделывают на заводах массу всякой всячины из железа, а потом все это швыряют друг другу в голову, и притом это делают издалека, не видя врага и не слыша его стонов. Роль человека сведена до минимума. Иной раз разыграется ночное нападение, иногда мелкие стычки, но суть не в этом. Долгая бомбардировка считается удачной тогда, когда те, кто выбросил больше железа, прикончат тех, кто уцелел в своих убежищах. Это вот и есть единственная возможность непосредственного контакта между людьми. Мы очень далеки от той войны, какая описана у Жуанвиля или даже у Монлюка.

А напротив нас стоят тридцать шотландцев в коротких древних юбочках, с голыми коленями. На них удобные каски, их холщовые куртки и все их снаряжение чрезвычайно удобно. Их движения свободны, то есть аристократичны, и то делает их изящными и похожими на офицеров. У них гордый вид. Это - люди! А мы - только сброд! Конечно, у нас есть внутренняя сила, есть самосознание. Каждый из нас умеет принимать жизнь по-своему. Мы расчетливы и экономны. Но мы оказываем миру лишь слабое сопротивление.
[...] Смена караула продолжается. Шотландцы танцуют. Они выделывают всевозможные штуки и ногами и ружьями. Они и подтянуты, и гибки, и горды, и веселы одновременно.
Мои тридцать типов, тридцать дворников смотрят на них, выпучив глаза, как на дикарей.

• Служба им нравится! - думают с изумлением мои солдаты.

Вы хотите отделаться от участия в истории?
— Да нет же! Я ведь и сам, так же как и вы, остаюсь участником исторических событий, но моя жизнь — живой протест в меру моих скромных сил. Всегда находились люди, которые храбро выступали в одиночку. Я — один из таких людей. В 1914 году я был один из немногих. Но в следующую войну нас будут тысячи и тысячи, людей, которые будут защищаться от землетрясения. Одни убегут, другие предпочтут быть расстрелянными за протест, но не станут покорно умирать от бомбардировки и газов.
— Вы называете дезертирство протестом? Но те, кто протестует по-настоящему, те сражаются за свои убеждения и формируют корпуса.
— Ну что ж! В следующую войну создадутся целые корпуса дезертиров... Не думайте, что я хочу уклониться от сложных и противоречивых законов жизни... И я соглашусь вернуться в Европу, если дело будет идти о том, чтобы установить в ней порядок. Это решит Женева. Ибо отныне Женева бессмертна. Это —- новый Рим, — пусть менее блестящий, но зато и менее грубый, чем древний.
-— Вот как! Да вы, оказывается, умеете загораться!
— Это вы виноваты. Вы провоцируете меня...
— Это не опасно. Вы из тех анархистов, которые способны лишь на безобидные утопии.
— Я не знаю, что я представляю собой. Я плевать хотел на все названия. Что у людей за забота, — поймать вас в западню какого-нибудь названия! Не в этом ведь дело. Я — живой человек, и я знаю, чего я хочу.

Когда я хотел покончить с собой, когда впоследствии мне захотелось уйти с поля битвы, во мне говорило мое естество, которое защищало самое себя. Это был человек, который бросил ружье, с ужасом швырнул прочь этот страшный механизм; человек, который восстал против тяжелых орудий и жестоких пулеметов.

Война больше не война. Вы убедитесь в этом, фашисты всех стран! Вы убедитесь в этом в тот день, когда будете валяться брюхом на земле в собственных нечистотах. Тогда не будет больше ни плюмажей, ни позументов, ни шпор, ни лошадей, ни трубачей, ни громких слов. Будет один только газ промышленного производства, и он будет разъедать вам легкие.
Современная война — это проклятое восстание материи, порабощенной человеком.
Как можно защищаться от землетрясения? Только бегством!

- Мое отечество там, где моя жизнь в безопасности...

• Связь с обществом неразрывна с идеей отечества. И культурный человек может проявить свою любовь к культуре, только приемля это понятие во всей его полноте, т.е. приемля и войну. Кто принимает отечество, тот принимает войну. Ибо нет отечества без войны и войны без отечества. Кто любит отечество, не может не любить и войну.

- А как чувствовали себя вы? - осторожно спросил я.

• Я чувствовал ненависть...
• Да, ненависть. Правильно. Охватывает ужасная ненависть ко всему на свете. Что именно больше всего вызывало вашу ненависть?

• Я ненавижу весь современный мир, - отчеканил он. - Весь современный мир виноват в том, что творится.

• И по этой причине вы возвращаетесь в свой старый мир, который только в Африке и сохранился. Вы, значит, отрекаетесь от современного мира?
• Вы, конечно, предпочли бы жить в другую эпоху, - сказал я уже без насмешки в голосе.
• Да...
• А какую эпоху вы избрали бы?
• Не знаю.. восемнадцатый век...
• Война уже и в восемнадцатом веке не была шуточным делом: уже тогда были казармы, полки. Перестрелка из мушкетов, пальба из пушек были неприятны уже и тогда. Дворяне уже обратились в чиновников. То, что творится теперь, началось с восемнадцатого века, с тех пор, как были созданы регулярные полки.
• Вы думаете?
• Ну, конечно! Нет, подымитесь к средним векам, это будет верней. Тогда боевые столкновения велись по строго установленным и, по-своему, гуманным правилам. Бойцов было мало, он они были тщательно подобраны и хорошо снабжены. Ничтожные потери вознаграждались обильными грабежами.
• Вы - чудак.
• Увы, это правда, я преувеличиваю, я идеализирую этих средневековых героев. Война никогда не была чистым делом. Прежде всего, воевали ведь всегда отнюдь не те, кому война нравилась. А те, кому она нравилась, обрушивались с войной не на себе подобных, а на других.В результате - публика, видя, что участвующие в пьесе актеры слишком часто смешиваются со зрителями для того, чтобы грабить их, сама стала лезть на сцену. Публика была вынуждена ввязываться в драку, чтобы спасать свое добро.
• Ну, знаете, грабежи - это дело особое. Они неизбежны, - воскликнул он таким тоном, как будто мое замечание доставило ему удовольствие.

— Но ведь я не принадлежу к левым партиям.
— Вы принадлежите к правым? Это ничего не значит.
— Но я и к правым не принадлежу.
— Кто же вы?
— Я против стариков!
— Ну, вот и отлично!
— Да нет, мадам! Старики сидят и справа и слева.
Это было все, что в то время оставалось у меня из идей, принесенных с войны. Нас было много таких. Эта идея борьбы со стариками продержалась долго. Мы оказались биты и научены уму-разуму из-за стариков, а старики эти потихоньку да полегоньку продолжали лавировать между миром и войной.
— В конце концов не это важно. Важно, чтобы вы были избранны.
— Я хотел бы устроить революцию.
— Ну, вот именно! Позже вы ее и устроите!
— Позже будет поздно!