Самая страшная книга. Истории Ворона

Когда однажды на Рождество офицеры раздали нам хлеб, измазанный дерьмом, крича: «Фройе Вайнахтен, йуден! Николаус вам принес подарки!» Кто-то нашел в себе силы отказаться, а кто-то ел…

И вот что еще важно. Когда люди где-то собираются поздним вечером и травят жуткие байки – они делают это не ради денег, они делают это из любви к пугающему. И современные чтецы-рассказчики – лучшие из них, такие, как Ворон, – принадлежат к той же породе. Они – фанаты. Разница лишь в том, что читают они страшные истории не у костра, а где-то в своих домах, квартирах, сидя перед мерцающим во мгле монитором.

Наверху кто-то исступленно вопил от дикой нестерпимой боли. Крики разносились по всему дому, но их источник был где-то совсем рядом. Леха не мог точно определить, мужчина кричит или женщина. Он отъехал от стола, не обращая внимания на продолжающуюся катку, и тревожно прислушался. Пронзительные вопли не утихали – казалось невероятным, что кому-то под силу орать так громко, напряжение должно было повредить гортань, порвать связки…

Принял вызов, включил фонарик – и, заведя руку за голову, заглянул в дыру на затылке.
Изображение с камеры телефона оставляло желать лучшего. Денис подался вперед, всматриваясь в режущие глаза пиксели на экране.
Там, в глубине отвратительно ровной, круглой дыры, облепленной мокрыми от сукровицы волосами, в наплывах серого, влажновато блестящего мозга, угнездилось что-то черное.

Возьму автограф у Гагарина!

"– Стекает… Рука…
Каркай мазнул взглядом по одной руке «баритона», по другой…
И – увидел.
Кожа правого предплечья медленно текла вниз, напоминая плавящийся воск. Ближе к локтю обозначился узкий разрыв, тут же скрывшийся под складкой, плывущей из рукава. Кончики пальцев болтались не до конца надетой перчаткой, на которую приклеили сероватые чешуйки ногтей. Крови почему-то не было, словно живого человека и в самом деле подменили восковой фигурой."

Кусач посмотрел вниз, откуда разило гнилостным смрадом, и увидел ком и свою ногу в открывающейся и закрывающейся пасти, и закричал. Существо не волновал крик. Существо поедало его, делало зубами – мерцающими треугольными зубами – «клац-клац-клац», и человека становилось меньше. Чудовище перекусило его правую ногу – ступня скользнула по кожистой губе-складке и упала на плитку.

Сгусток мрака в полузасыпанном рву по правую руку от Несмита удлинился и немного подался вперед. Вдоль позвоночника прокатилась волна парализующего холода. Возникло отчетливое чувство, что его рассматривают. Чужой, нечеловеческий взгляд скользил по нему, и на руках Несмита дыбились волоски – так бывало, когда он стоял у электрической машины Майкла Фарадея в лаборатории Королевского института.

Она не помнила ничего, лишь иногда в полусне являлась ей огромная злая чаща. И голос – мягкий женский голос, поющий песню, слов которой не осталось в памяти.

– Ты вроде трепался, что хотел бы умереть в этой квартире? – тихо спросил Николай у запертой двери, прежде чем развернуться и уйти. – Давай, вперед. Разбирайтесь там между собой. Тихо, по-семейному.

Читал он о подобных обрядах. Человеческая жертва дому бытовала во многих культурах мира, и у европейцев тоже: те как раз замуровывали в стенах замков маленьких детей, чтобы замки стали неприступными для врагов. До сих пор в стенах старинных построек в разных концах земли то и дело находят людей, некогда замурованных заживо. Еще не столь давно считалось, что душа замурованного становится духом-хранителем дома.

Николай пялился туда до сухости в глазах, почему-то уверенный: пока смотришь, то, что там копошится, не нападет.

Отец вздыхал: «Семейные дела – это долг. Твой долг – навещать бабушку. Ее сердить нельзя». Мать не вмешивалась.

Торопливо сняв с зеркала видеорегистратор, Ганин выскочил из машины. За секунду до того, как окончилась песня, и девушки с ведьминскими голосами протяжно завыли:
– Ра-а-а-а-ди-и-о «Не-жить»!

в старой грустной песне чудился зловещий подтекст.

…Никуда-никуда, но знай, что где-то там,
Кто-то ищет тебя среди дождя…

Вместо привычных кадров из фильма про Мэри Поппинс перед внутренним взором проплывали жутковатые картинки, складывающиеся в образ некоего существа, рыщущего под проливным дождем в поисках одиноких путников. Не про любовь эта песня, ой не про любовь!

Тут и там из темного песка и щебня торчали почти целые скелеты – то протягивали к проезжающим по трассе плечевые кости и высовывали изжелта-серые макушки черепов, будто пытаясь вынырнуть на дорогу, то выпрастывались из-под пластов грунта, будто из-под одеяла, в изогнутых позах, тазовыми костями вперед. Щебень был перемешан с разбитыми досками – обломками гробов.

Это "кое-что" сыпануло на затылок Виктора щепотку фантомного ледяного бисера, мгновенно проникшего за шиворот, лизнувшего холодом позвоночник.