КУЛЬТУРА ПО УКАЗКЕ КАК ВИТРИНА СОВЕТСКОГО СОЦИАЛИЗМА
В своей книге позиционирующая себя свободным исследователем Татьяна Шишкова, доктор философии в области истории и гуманитарных наук, тщательно раскладывает по полочкам и скрупулёзно анализирует изменившиеся после сокрушительной победы над фашистской Германией цели и задачи послевоенной советской пропаганды – «показать Советский Союз в новом статусе – не социалистического эксперимента, а страны, обладающей уникальным опытом успешного построения социализма и готовой экспортировать этот опыт». Андрей Жданов, на которого в 1946-м году сделал ставку Сталин, отчётливо видел в литературе, кино и музыке инструменты для укрепления международного положения Советского Союза. Реализовывал своё видение культурной политики он не так уж и долго – около двух лет, но вошёл в историю как инициатор идеологических кампаний, названных впоследствии «ждановщиной».
Катализатором антисоветского тренда в мировой печати стало выступление Черчилля в Вестминстерском колледже в американском Фултоне в марте 1946-го, после которой стало понятно, что бывшие союзники по антигитлеровской коалиции становятся новыми врагами.
Наглядно рассказывая о контексте и содержательной сути конфликта идеологий, опираясь при этом исключительно на первоисточники, многие из которых являются, с моей точки зрения, по-настоящему эксклюзивными, показывая реакцию советской стороны на скоординированную антисоветскую кампанию, Татьяна Шишкова позволяет нам увидеть механику холодной войны в действии. Все мощности официальной послевоенной культуры были направлены, по словам автора, на решение двух задач: «убедить внешний мир, что Советский Союз вовсе не то, что о нём пишут на Западе, и рассказать внешнему миру, чем на самом деле является Советский Союз».
На первоначальном этапе СССР полностью проигрывал информационную войну. Принципы работы (и даже само существование) Совинформбюро, созданного через три дня после начала войны с целью консолидации информационно-пропагандистской работы в стране, больше не соответствовали новым реалиям.
Автор приводит отличные примеры того, как материалы, отправляемые Совинформбюро для публикации за границей, становились пищей для антисоветской пропаганды из-за в буквальном смысле плохого владения русским языком («Советское государство углубило и ещё больше осмыслило интерес к лошади»), иногда даже рождавшего противоположные смыслы («три года немецкой оккупации Литвы со всеми их ужасами оказались ничтожными по сравнению с двумя советскими годами»). Эффективность советской внешней пропаганды, отмечает автор, была сомнительной – западному читателю были абсолютно неинтересны все эти «сообщения о пленуме геологов, биографические справки о трактористах, заметки о подъёме советского животноводства, о продаже овощей в Караганде и ловле сардин в Тихом океане». Или ещё один пример из категории «хоть стой, хоть падай» – «в Австрию была послана большая статья о новом романе Федина. В Австрии же люди вообще не знают, кто такой Федин, что он написал».
Начавшееся с трёх скандальных постановлений переустройство культуры ознаменовало смену парадигмы – подход, рассматривавший «единство советского народа и его решимость защищать социалистические завоевания как главную ценность и главное достижение», утратил актуальность – «мобилизация уступала место репрезентации», генеральная линия, озвученная Сталиным, предполагала демонстрацию искусством не силы духа, а силы государства. Триггером стала обрушившаяся на фильм Леонида Лукова «Большая жизнь» критика Генералиссимуса – «вместо того, чтобы изображать «современный Донбасс с его техникой и культурой», фильм, как следовало из постановления, демонстрировал организационный и производственный бардак». О том, какими желают видеть советских людей народы всего мира, высказался режиссёр Пырьев: «Как выглядит наш герой на экране? Немножко упившимся, развязным, хамоватым, грубоватым, не мыслящим, не думающим. Нет, наш человек не такой! Он прекрасный, он прогрессивный, передовой, мыслящий, благородный, но показать его в своём искусстве мы не умеем».
Произошёл репрезентационный поворот – теперь любое произведение советской культуры следовало рассматривать как полноценно представляющее всю страну. Посыл многих произведений – фильмов, пьес, романов – «полностью утратил актуальность после войны, а нарастание антисоветских настроений изменило контекст восприятия».
На попытки «заново регламентировать то, какими должны представать отношения советской и западной культур», Шишкова предлагает взглянуть сквозь призму не связанных друг с другом, как могло бы показаться на первый взгляд, событий, например, выступлений против книги о западноевропейских мотивах в творчестве Пушкина, проекта альтернативного кинофестиваля в Ленинграде и отказа от участия СССР в Шекспировской конференции в Берлине. В недовольстве тем, какое место отводилось советской культуре в сравнении с культурами западных стран, а также в найденном благодаря условному раздвоению Запада выходе из конфликта («один Запад был враждебным и деградирующим, другой – дружественным и цветущим») легко узреть парадокс – сам отказ от необходимости доставлять советскую культуру на Запад даже не рассматривался.
Фокусируя внимание читателя на культурных и общественно-политических реалиях послевоенного периода, Татьяна Шишкова неоднократно упоминает и о ставшем резонансном Меморандуме Исайи Берлина. Этот британский философ, профессор, педагог и общественный интеллектуал, переводивший на английский произведения Тургенева, осенью 1945-го стал ещё и дипломатом – по заданию британского правительства был направлен в СССР с целью изучения перспектив расширения культурных контактов между двумя странами. Результатом четырёхмесячного пребывания в Москве и Ленинграде стал его знаменитый служебный отчёт, напрямую повлиявший на формирование дальнейшей литературной политики в СССР и международные отношения. Непосредственной же реакцией на этот меморандум стало знаменитое постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», увлекательным анализом последствий которого, как и двух следующих, пронизана вся книга Татьяны Шишковой.
То, насколько противоположными в отношении тех или иных культурных явлений были подходы ещё недавних союзников, автор блистательно показывает на примере Серебряного века и, в частности, одного из главных его всё ещё живших представителей и продолжающей пользоваться большой популярностью Анны Ахматовой. «В меморандуме Берлина и во многих других западных работах по истории русской культуры Серебряный век рассматривался как точка наивысшего — со времен классиков — расцвета», официальная же советская позиция, высказанная Андреем Ждановым, утверждала полное падение — «Все эти символисты, акмеисты, порнографы типа Сологуба, Кузмина, все эти футуристы, «жёлтые кофты», «бубновые валеты», все эти «кирасиры» с конскими хвостами, «уланы», что от них осталось в советской литературе? Ровным счётом голый нуль без палочки, несмотря на то, что эти течения сокрушали нашу литературу прошлого, объявили поход против Герцена, Белинского».
Шишкова блестяще рассказывает о сути претензий, предъявленных государством не только звёздам первой величины – Пастернаку, Зощенко, Эйзенштейну, Шостаковичу, Прокофьеву. В опале оказался, например, композитор Мурадели, известный сегодня скорее не своим творчеством, а тем, что его имя было названо в одном из Постановлений – об опере «Великая дружба». Хотя это не отменяет абсурдности самой ситуации – «опера Мурадели была недостаточно хорошей, чтобы быть советской, музыка формалистов – недостаточно советской, чтобы быть хорошей».
Отдельная глава (всего их в книге десять) посвящена кампании по унификации историй советских народов и чистке национальных историографий от «буржуазно-националистических извращений». Армения, Узбекистан, Беларусь, Азербайджан, Украина, Казахстан, Эстония – кому здесь только не досталось! Блестящий фактологический материал подтверждает рассказ о множестве конфликтов и противоречий в попытках создания единого и цельного советского нарратива – «утверждение героического прошлого одного народа неизбежно осуществлялось в ущерб другому».
Глубокая и важная, для вдумчивого чтения книга, которую обязательно захочется с кем-нибудь обсудить.
10 понравилось
