Вероятно, дьявол

Когда я вернулась, он стоял, прячась за дверным проёмом кухни, завёрнутый, как мумия, в белую простыню и показывал сценки. Он преобразился и изображал из себя старенькую бабушку, которая скрипучим голосом читала «Критику чистого разума» Канта: «Делай то, благодаря чему ты становишься достойным быть счастливым». Он обладал невероятным даром перевоплощений. Творил зрелище захватывающее и непередаваемое. Он мечтал о славе, и мы дарили ему своё восхищение. Вскрикивали от ужаса и веселья. Он сухими руками цвета картона щипал нас за рёбра, щекотал и дразнил. Стирал со лба воображаемый пот: «Мне нужны обе мои внученьки». Прищуривался, подмигивал, в глазах играли чёртики.
В конце концов, превыше всех интеллектуальных качеств он ставил смех. И я была с ним заодно. Мы с Марианной были заодно. Всё остальное – ханжество, всё остальное – пустая трата времени. Мы с Марианной хлопали ему и наблюдали во все глаза. А потом, обмениваясь заговорщическими взглядами, хохотали, да так, что чуть не захлебнулись. Отсмеявшись, мы сели на кухне, пили горячий чёрный чай и слушали, а он подпевал Леониду Утёсову: «Тёмная ночь разделяет, любимая, нас…»

– Про любовь я чтобы больше не слышал, понятно? Я презираю любовь, для меня её не существует. Только ханжи называют любовью секс под одеялом с выключенным светом, хотя к такому ты и привыкла. Я признаю другое.
– Что другое? – робко спрашиваю я из-под одеяла.
– Обожание, – он делает многозначительную паузу, обводит комнату взглядом. – Обожание – вот что мне нужно. Болтать о любви может каждый дурак, а испытывать обожание, отдавать – для этого нужно мужество. У меня уже была любовь – до разрыва аорты, ты такую и представить не можешь. Мне хватило. Genug

– Я просыпаюсь в четыре утра, – говорю я.
– Это симптом депрессии, – отвечает врач.
– Я ем всё, что нахожу дома, не могу остановиться.
– Компульсивное переедание?
– Да.
– Это симптом РПП.
– И по затылку будто мурашки бегают.
– Понятно.
– И я постоянно чешусь, непроизвольно, даже во сне, – продолжаю я и для убедительности добавляю: – Расчёсываю ноги до крови.
Это не совсем правда, до крови не доходит, только до покраснений, но на приёме у психиатра хочется произвести впечатление, что я грустнее, несчастнее, больнее, чем есть на самом деле.

Профессор вёл не просто семинары по литературе. Скажи, что курс называется «Основы литературного мастерства», он бы громко рассмеялся.
– Кто это сказал? – лукаво спрашивал он.
– Так написано в расписании, – отвечали мы.
– Ну допустим, – говорил он, веселясь ещё больше.
Он допускал, мы подыгрывали, оглушённые демоническим смехом. Это мог быть такой же курс о литературе, как о теории игр в классики, об искусстве говорить о книгах, которых не читал. Сегодня это был курс о работе с металлом, завтра – о высечении огня из камня, курс игры на клавесине кончиком носа. Вчера на курсе о смирении мы собирали пазл с картинкой Розеттского камня, ползая по полу тёмной аудитории, как слепые котята. Это была идея Бориса Дмитриевича – ученика, в жестокости превзошедшего учителя. Пазл мы так и не собрали, а на курсе о теории закона подлости вычисляли скорость падения с отрубленного сука, на котором сидишь. А сегодня на курсе по искусству приготовления ядов пили шампанское и дарили друг другу розочки из разбитых бутылок. Искусство говорить чёрствым, как хлеб, голосом. Искусство уходить от погони. Курс по забиванию гвоздей. На курсе об отражениях в мутном стекле мы учились моргать по очереди. Искусство тереть лампу Аладдина.
Но сам он называл курс коротким немецким словом Mut – мужество. На курсе молодых головорезов он говорил:
– В основе всего – мужество.
На курсе выживания на необитаемом острове продолжал:
– Если вы это усвоите, жить будет намного проще, а главное – интереснее.
Его дыхание пахло дымом и вином. Мужество было в моде, как когда-то у бриттов, готовящихся к штурму замка во главе с королём Артуром.

У помощника Мастера и соруководителя мастерской был по крайней мере один принцип, о котором мне было известно. Он встречался только с высокими длинноногими блондинками. Может быть, это акт нарциссизма красивого, как бог, блондина, может быть, он был из числа джентльменов, которые, по тонкому веянию из далёкого заатлантического мира, предпочитают блондинок, а может быть, – совсем смелое предположение из перешёптываний, которое невозможно проверить, – имел слабость к чистокровной арийской расе.
Первокурсники кормились слухами, будто Борис увлекается историей и на досуге коллекционирует военную форму времён Третьего рейха, хранит коллекцию в фамильном замке на горе и никому не показывает, только раз в год приглашает избранных на закрытую вечеринку-маскарад. Интересно, а какой костюм выбрал бы Мастер? Что-то из итальянской комедии дель арте – Пульчинелла, Бригелла, Арлекин.

Все разговоры о нём обретали пугающую вязкость кошмара. Меня предупреждали быть осторожной – не рисковать лишний раз остаться с ним наедине. Среди моих знакомых было много тех, кто верил слухам, выставляющим Профессора настоящим злодеем. «Он – чудовище, – говорили они, – он – людоед. Берегись!» Но я решила для себя, что всё это ерунда. «Вы думаете, что всё знаете, – хотелось выпалить мне. – Так вот, вам только кажется, ни черта вы не знаете!» Возможно, Профессору случалось быть грубым, но это для нашего же блага, чтобы подготовить нас к жизни и научить быть стойкими. «Вы все просто завидуете», – думала я, но аргументов, чтобы защитить его, у меня не было.

– Моя фамилия Принцып через «ы», – он подчёркивает фамилию мелом, – Принцып через ы, потому что у меня нет никаких принципов.
– Интересно, он каждый год так говорит? – за партой передо мной парень с причёской «горшок» наклоняется и шепчет на ухо соседке, покусывающей кончик ручки. Она никак не реагирует.
Сначала мы, конечно, не верили – что такое? Разве можно совсем не иметь принципов? Наверняка это такой красноречивый приём, призванный произвести впечатление на аудиторию. С детства меня учили, что у человека должны быть принципы, и чем больше, тем лучше. Принцип не обижать слабых и уважать старших, или появившийся позже принцип не есть после шести. Всё это было странным до любопытства.

Моё, тщательно скрытое от посторонних глаз РПП процветало. Я считала себя невероятно огромной и отвратительной. Это убеждение выматывало и делало меня страшно неуклюжей, но, несмотря на это, рвоту я не вызывала. Честно признаться, несколько раз пробовала, но безрезультатно. Склонившись над унитазом, как советовали в группах для анорексичек, с зубной щёткой в руке, чтобы облегчить задачу, у меня текли только слёзы и сопли. Ни разу не получилось вызвать ничего, кроме болезненных спазмов. Моей тайной была не булимия, а земляничная поляна – жвачка, которую я жевала не переставая, спасаясь от приступов компульсивного переедания. Эти жвачки я регулярно крала в супермаркете на кассах. Я была искусной магазинной воровкой, одарённой тонким умением прихватывать всякие мелочи и прятать их в рукавах. Я жевала до оскомин на языке, пока челюсть не начинала ныть, как перетруженные мышцы после изнурительной тренировки. Я была так занята жеванием, что сознание вместе с тревожными мыслями о еде, казалось, куда-то улетучивалось. К тому же от меня всегда приятно пахло клубникой.
Я отвечаю с нарочитым спокойствием:
– Нет, я рвоту не вызываю. И ем, как вы видите, нормально.
– Да, вижу, – он задерживает на мне оценивающий взгляд и одаривает меня своей самой сальной ухмылочкой.
Иногда, конечно, и жвачка не помогала – я срывалась.

Мне отчаянно, до смерти, хотелось его порадовать, загладить свою вину, и в тот же вечер я, сколь бы нелепым это ни было, сочинила для него глупенькое стихотворение:

Когда я прочитала его вслух, оно неожиданно мне понравилось. Профессор Принцып говорил: «Чем проще к себе относишься, тем смешнее получается». Мне хотелось бы думать, что я отношусь к себе достаточно просто, чтобы рассмешить его. Я перепечатала стихотворение на телефоне и отправила ему. Он не ответил.

Отделившись от самой себя, я наблюдала эту странную сцену, будто эпизод с актёрами из разных фильмов, оказавшихся на одной съёмочной площадке. И совсем не так я всё себе представляла. Что значит заниматься любовью с богом секса? Хотя он запретил употреблять слово любовь. Это странно. Рассказывать об этом нельзя никому. Этот запрет так же священен, как запрет произносить вслух свою мантру, иначе она потеряет силу. Но в отличие от безмолвной медитации, во время близости нужно говорить. Он требовал, чтобы я управляла процессом, брала инициативу на себя, работала, говорила, чего хочу. Это выбивало из колеи – мне хотелось заткнуться. Закрыть рот на замок.

Следуя одному из законов жанра кампусного романа, где героем выступает первый с конца в шеренге аутсайдеров хитроумный искусник, я проникаю на курс контрабандой, как когда-то кружево, антиквариат, вино в колониальном мире, с помощью притворства и особых ухищрений.
– Соня – это Софья или София? – спрашивает Профессор.
Я часто слышала этот вопрос, и его задают не случайно – сколько раз за свою короткую жизнь я встречала Сонь, которые, вдруг увеличившись в росте, со звенящим скрипом самой высокой мерзкой ноты ми в голосе, затягивали:
– Я не Соня, я – Софи-и-и-ия!
Подобное я встречала и среди Маш, которые неизбежно, исключительно, бесповоротно только «Марии» в тональности ми-бемоль мажор (Es-dur).
К моему стыду, такие придирчивые особы портят нашу репутацию, ведь в переводе с греческого София означает мудрость, а не высокомерие, тщеславие, гордыню. Особенно смешно, когда одна Соня вопреки законам солидарности поправляет другую Соню. Я познакомилась с такой жарким июльским полднем по пути на профессорскую дачу.
– Соня, ты какое вино пьёшь – белое, красное? – спрашиваю я.
– Софа. Я Софа. Не Соня, не Софья, не София. Софа, – отвечает она.
Она пила красное.
Я играюсь, отвечая на этот вопрос по-разному. Мне нравится и тёплое круглое Соня, и строгое Софья, и порхающее, словно лёгкая, золотая с чёрным, сладкоголосая иволга (Oriolus oriolus) – София.