Seven Pillars of Wisdom

Даже у колодцев и у деревьев были свои хозяева, которые позволяли всем пить вволю и использовать деревья на дрова для костра, но немедленно пресекли бы всякие попытки посторонних обратить их в свою собственность с целью для наживы. Пустыня жила в режиме некоего стихийного коммунизма, при котором природа и ее составляющие всегда открыты для любого дружески расположенного человека, пользующегося ими для собственных нужд и ни для чего другого. Логическим следствием такого подхода были признание права на привилегии за людьми пустыни и жесткость к чужакам, поскольку общая безопасность обеспечивалась общей ответственностью людей, связанных родством.

Мы не могли смешивать или объединять племена из-за их

взаимного недоверия и подозрительности, как не могли и

использовать одно племя в операциях на территории другого.

Чтобы компенсировать эти недостатки, мы ставили целью

наибольшее рассредоточение сил и повышали способность к

быстрым маневренным действиям, используя силы одного района

по понедельникам, второго по вторникам, третьего по средам.

Таким образом, повышалась естественная мобильность. При

преследовании противника наши ряды пополнялись новыми

людьми, тем самым сохранялся первоначальный потенциал наших

отрядов. Фактически равновесием был для нас максимальный

беспорядок.
Внутренняя экономность наших рейдовых отрядов обеспечивала

их мобильность и предельное расчленение. Обстоятельства у

нас никогда не повторялись, следовательно, система не могла

приспосабливаться к ним дважды, и это сбивало противника с

толку. От этих же обстоятельств зависела и переменная

численность наших подразделений.

Мы служили общему идеалу без соревнования между племенами и

поэтому не могли рассчитывать на esprit de

corps.

[ Корпоративный дух (фр.). *]

Обычные солдаты становились кастой либо на основе больших

преимуществ в жалованье, обмундировании и привилегиях или

же в результате обособления по причине презрительного

отношения к ним. Мы не могли привязывать людей друг к

другу, потому что племена брались за оружие добровольно.

Многие армии комплектовались на условиях добровольности,

однако немногие служили добровольно. Любой из наших арабов

мог беспрепятственно уйти домой, когда бы ему ни

вздумалось, единственным контрактом была честь.
Таким образом, у нас отсутствовала дисциплина в

ограничительном, подчинительном смысле этого слова,

приводящая людей к общему знаменателю. В армиях мирного

времени дисциплина означала подавление, и не в каком-то

усредненном, а в самом абсолютном смысле, стопроцентный

стандарт, в рамках которого девяносто девять солдат

низводились до уровня слабейшего из сотни. Целью этого было

сделать подразделение единым целым, свести солдат к единому

типу, чтобы их действия могли быть предсказуемыми, а

реакция коллективной по духу -- как в массе, так и по

отдельности. Чем суровее дисциплина, тем меньше возможность

проявления индивидуального превосходства, а следовательно,

больше уверенности в исполнении приказаний.
Так, заменяя крепким отлаженным механизмом взаимодействия

возможное проявление выдающихся качеств, военная наука

преднамеренно приносит в жертву способности солдат ради

повышения состава. Неизбежным побочным фактором всегда была

социальная война -- состояние, в котором солдат являлся

продуктом постоянного воздействия многочисленной иерархии
-- от оружейной мастерской до снабженцев, --

поддерживающей его активность на поле боя.
Арабская война отвергала такую дисциплину в пользу простоты

и индивидуальности. Каждый мобилизованный должен был

служить на линии огня и быть предельно самостоятельным.

Эффективность наших сил состояла из эффективности каждого

отдельно взятого человека. Мне казалось, что в нашей войне,

строившейся на принципе расчлененности, сумма усилий одного

человека могла быть равна по меньшей мере равнодействующей

в какой-нибудь сложной системе.
В нашей практике мы не использовали на линии огня большого

числа солдат, что нам удавалось, если только наша атака (в

противоположность создаваемой нами угрозе) не была слишком

расчленена по фронту. Духовная напряженность боя в изоляции

делала "простую" войну очень трудной для солдата, требуя

от него инициативы, выносливости и энтузиазма. Нерегулярная

война была намного более интеллектуальной, чем линейная

атака, намного более изматывающей, чем служба в комфортном

подчинении мнимому армейскому порядку. Большое место

отводилось партизанским методам борьбы: в обычной войне из

двух человек, сражающихся плечом к плечу, один погибал. Наш

идеал состоял в том, чтобы превратить сражение в ряд

отдельных схваток, а наших рядовых -- в эффективных

союзников энергичных командиров.

As time went by our need to fight for the ideal increased to an unquestioning possession, riding with spur and rein over our doubts. Willy-nilly it became a faith. We had sold ourselves into its slavery, manacled ourselves together in its chain-gang, bowed ourselves to serve its holiness with all our good and ill content. The mentality of ordinary human slaves is terrible—they have lost the world—and we had surrendered, not body alone, but soul to the overmastering greed of victory. By our own act we were drained of morality, of volition, of responsibility, like dead leaves in the wind.

All men dream: but not equally, Those who dream by night in the dusty recesses of their minds wake in the day to find that it was vanity: but the dreamers of the day are dangerous men, for they may act their dream with open eyes, to make it possible. This I did. I meant to make a new nation, to restore! a lost influence, to give twenty millions of Semites the foundations on which to build an inspired dream-palace of their national thoughts. So high an aim called out the inherent nobility of their minds, and made them play a generous part in events: but when we won, it was charged against me that the British petrol royalties in Mesopotamia were become dubious, and French Colonial policy ruined in the Levant.

We were fond together, because of the sweep of the open places, the taste of wide winds, the sunlight, and the hopes in which we worked. The moral freshness of the world-to-be intoxicated us. We were wrought up in ideas inexpressible and vaporous, but to be fought for. We lived many lives in those whirling campaigns, never sparing ourselves: yet when we achieved and the new world dawned, the old men came out again and took our victory to re-make in the likeness of the former world they knew. Youth could win, but had not learned to keep: and was pitiably weak against age. We stammered that we had worked for a new heaven and a new earth, and they thanked us kindly and made their peace.

Руки у нас постоянно были в крови, и нам дано было право на это. Мы ранили и убивали людей, едва ли испытывая угрызения совести, – столь недолговечна, столь уязвима была наша собственная жизнь. Скорбная реальность такого существования предопределяла безжалостность возмездия. Мы жили одним днем и принимали смерть, не задумываясь о завтрашнем. Когда появились причина и желание карать, мы вписывали в историю свои уроки орудийными залпами или же просто вырезали непокорных, попавших нам под руку. Пустыня не приспособлена для изощренных, медлительных судебных процессов, и там нет тюрем, куда можно было бы посадить по приговору этих судов.

Нам, равнодушным ко злу, которое мы навлекали на других или испытывали на себе, казалось зыбким даже ощущение физического бытия; да и само бытие стало эфемерным. Вспышки бессмысленной жестокости, извращения, вожделение – все было настолько поверхностным, что совершенно нас не волновало: законы нравственности, казалось бы, призванные ограждать человека от этих напастей, обернулись невнятными сентенциями. Мы усвоили, что боль может быть нестерпимо остра, печали слишком глубоки, а экстаз слишком возвышен для наших бренных тел, чтобы всерьез обо всем этом думать.