Письма из Гималаев

Остаться в живых в ледяной вышине – не что иное, как искусство. Жить настоящим моментом, а также счастье, которое получаешь в процессе восхождения, то есть многообразие переживаний, открытий, принимаемых решений, составляют то, что я считаю традиционным альпинизмом

Но то, что в Гималаях нирвану сможет потеснить потребительство, меня потрясло. Выходит, и здесь рушатся устои мира.

Поездки в экзотические страны ради новых ощущений, пейзажей, молитв, языков, запахов, вкусов и привычек других людей можно назвать своего рода романтическим потребительством. Мысль, что таким образом можно стать счастливым, - отголосок мечты о простой  жизни, погоня за ушедшим идеалом 

Из всей массы событий на Эвересте я запомнил исключительно то, что пригодилось для принятия решений в дальнейшем. Кажется, умение забывать здесь не менее важно, чем умение помнить.

Вдали от привычной городской жизни они завязывают новые знакомства, пробуют новые стили ходьбы и методы укладки рюкзака. Но легче рюкзак не становится.

Люди готовы выложить кучу денег, чтобы несколько недель терпеть неудобства и мириться с трудностями и не получить взамен ни опыта, ни удовлетворения, которое испытывали первопроходцы, лишь одно только сентиментальное представление о мире, которого уже давно не существует.

После месяцев, проведенных в закрытых помещениях, в пожоде к Нанга-Парабат я снова чувствую себя свободным. Я чуть было не забыл, что самое главное сокрыто в дикой природе. Она делает нас из функциональных единиц снова людьми. Источником силы является не восхождение как таковое, порой достаточно пройтись по нетронутой земле, и это счастье.

Тридцать лет назад я воспринимал Нанга-Парбат как самое большое испытание, мне требовалось кому-то доказать , из какого я теста и где предел моих возможностей. Сейчас же моим внимание завладевает вся эта долина, и я едва ли отдаю себе отчет в том, что именно этого и хочется.

Погибнуть в горах здесь обычное дело. Даже о героических достижениях соотечественников местные рассказывают без приукрашиваний: шерпа Сунгдар, к примеру, пять раз восходил на Эверест, а разбился насмерть, упав пьяным с моста.

Трудно испытывать радость при восхождении по сложной стене - слишком много поводов для тревоги. На пределе возможностей не очень удается наслаждаться.

Ниже крестьяне возделывают поля, сажают картофель и отгоняют своих яков на пастбища. Пока мы пребываем с ними в одном пространстве, на одной высоте, жизнь предельно проста, сутки измеряются не часами, а пройденными дорогами, и каждое приветствие от местных жителей звучит как приглашение остаться в их мире: "Добро пожаловать в Гималаи!"

Бывало, выйдешь после этого из общей палатки, взглянешь на звездное небо над головой и понимаешь, насколько абсурден мир, в котором мы живем. Хотя, с другой стороны этот абсурд и есть главная движущая сила: без него не было бы ни тайн, ни испытаний, ни озарений.

Кажется, что все вокруг такое же, как в начале времен. Когда по утрам стелется муссоный туман, небо над головой темно-синее, а поверхность ледников так ослепительна, что ей можно любоваться только в очках.

Однако трудности, связанные с восхождением - не единственное, что делает восьмитысячник особенной горой. Медлительными и безвольными нас делает разреженный воздух. Опасности, поджидающие на такой высоте, так же не идут в сравнение с теми, что на более низких высотах. Размеры и чувство незащищенности сильно давят на психику.

Наверное в свое время и четырехтысячники в Альпах производили на альпинистов-первопроходцев похожее впечатление. Но как только начали строить приюты, маркировать тропы и прокладывать лыжные трассы, Альпы постепенно переставали казаться высокими. В первую очередь из-за растущего числа альпинистов такие модные горы, как Гросглоккнер, Ортлер, Маттерхорн и Монблан, год от года "!уменьшались" в размерах. По крайней мере, в наших глазах.

С каждым шагом я чувствую себя все менее защищенным и понимаю, насколько мы одиноки здесь. Это словно бросок в бесконечность - чем дальше, тем медленнее наши шаги, тем сильнее ощущение бесконечности, и Гималаи предстают в том виде, в каком они всегда были для человека - безмерно огромными.

На Нанга-Парабат я узнал, что обессилевший человек без воды и еды может идти несколько дней, если он решил не сдаваться. В Новой Гвинее я убедился, что переговоры с дикарями-каннибалами идут лучше, если при себе не имеешь огнестрельного оружия, а у южно-американских индейцев я вернулся к простому образу жизни, который мы, европейцы, забыли десятки лет назад.

Буквально пару дней назад, находясь на высоте 6000 метров, я заново познал, что такое жара. Солнце палило с небес, отражалось от ледника и сераков, обрамляющих цирк в центре южной стены Манасалу. Такие слова, как "жажда", "голод", "холод", "темнота", также начинают соответствовать здесь, на высоте, своим изначальным значениям.

15 июля мы разбили базовый лагерь здесь, на пастбище Таб. С тех пор произошло много всего, многое успело измениться. Снег тут растаял, и луг зазеленел. Повсюду распустились цветы, а некоторые уголки этой долины стали похожи на сад в английском стиле. Стада полудиких яков резвятся в этой романтически буйно заросшей долине, формой напоминающей котел. Исхудавшие за зиму лошади набираются сил здесь после долгой зимы. Какие контрасты!