Цитаты из книги Всевышний

Позвольте все же сказать еще пару слов. Не знаю, каким вам видится этот мир, вы выражаетесь весьма странным образом. Но имеется и другая точка зрения. Вы находите это общество совершенным. Почему? Для меня это всего-навсего некая несправедливая система, горстка людей против массы. Каждый день на дне общества класс без имени и без прав прирастает тысячами личностей, каковые в глазах государства перестают существовать и исходят как этакая плесень. Устранив, вычеркнув их, государство в дальнейшем может требовать, чтобы все, что существует, прославляло его и ему служило. В этом его лицемерие. В глубине своей оно коварно и лицемерно. Оно поставило себе на службу все, что ты только можешь сказать или сделать. Не найдется ни одной мысли, которая не несла бы на себе его мету. Таковы все правительства.

Мне бы хотелось убедить вас, что, нападая на учреждения, администрацию, весь видимый или скрытый аппарат государства, вы идете по ложному пути. Они не в счет. Если вы их упраздните, то не упраздните ничего. Если вы замените их другими, то замените их теми же самыми. И к тому же они направлены только на общественное благо: чтобы справляться со своими функциями, они всегда будут с вами заодно. Уверяю вас: в учреждениях нет ничего таинственного, никаких мелких секретов, скудных привилегий былых администраций — всего, что приводит в замешательство просителя и убеждает его, что за фасадом происходит что-то существенное, к чему он никогда не получит доступа. Кто угодно всегда может разобраться в чем угодно. Управляют, распределяют, решают среди бела дня, на глазах у всех, и благодаря полному равенству в каждое мгновение все государство целиком населяет душу и тело того, кто к нему обращается. Государство повсюду. Каждый его чувствует, видит, каждый ощущает, что живет в нем. В учреждениях оно скорее представлено, нежели присутствует.

В социальном отношении пожары представляют собой очень странное, очень сложное явление: это нечто древнее и коллективное. Когда видишь, как горит дом, всегда возникает ощущение, что это история из былых времен, что всполыхнуло старое чувство, старая злоба или, точнее, что это внезапно пробуждается и хочет вновь отбросить свой отсвет малый, позабытый осколок времен самых что ни на есть отдаленных. Посмотрите, насколько странен свет от пожаров: он светит и не освещает; он тушит сам себя; он чувствует, что незаконен, уязвим, невозможен. Отсюда его мучение, его ненависть. Если вдуматься, в этом есть что-то безумное. У нас пожары больше не в чести, но в былые времена столица не раз выгорала дотла. И смотрите, даже сегодня, если огонь охватывает какой-то участок, тут же стекаются тысячи зевак – кажется, что это зрелище их возбуждает, они словно опьянены им. А в результате к этому примешивается вредительство, вновь начинают коптить небо старые идеи. Но, по сути, это к добру; пусть нас прошибает пот, но это и идет нам на пользу, в конце концов сгорит как раз то, чему до́лжно сгореть.

Пока я болел, меня мучило, что я не работаю. Я особенно страдал от этого, поскольку не чувствовал себя понастоящему больным. Бездействие казалось мне непереносимым. Я хотел сделать что-нибудь полезное, но мне был категорически предписан покой. Я понимаю, что, наверное, временами вел себя не как принято. Случалось, вооружившись метлой, подметал коридоры или бросался в палату, потому что слышал, как кто-то из больных звонит в колокольчик. Эти выходки навлекли на меня неприязнь медсестры. Но все же, если я вызывал мелкие скандалы и вел себя так, словно от горячки потерял рассудок, за моим поведением стояли вполне праведные устремления, ощущение, что работа – основа существования, что ты не существуешь, пока живешь в мире, где, работая, себя унижаешь или уничтожаешь.

Если быть с ними заодно, учреждения улетучиваются; они по-настоящему существуют только для тех, кто на них нападает. Отсюда и то ощущение пустоты, которое там встречаешь и которое объясняется не только немного печальным и торжественным зрелищем залов, где скользят колеблющиеся отблески прошлого: по всем этим комнатам расхаживают взад-вперед занятые работой предельно серьезные люди, стоит необыкновенный деловой гул, все суетятся, и, однако, посетителю не превозмочь что-то томительное и бесполезное, словно все вокруг зевают от праздности и скуки

Тем же вечером Буккс объявил: «Когда я вижу ваш энтузиазм оттого, что план реализуется, что решения выполняются, я думаю о погребенном у себя в бункере военачальнике, который продолжает отдавать приказы по телефону: если все идет слишком хорошо, если все его приказы в точности исполняются, он начнет подозревать, что провода перерезаны, что его никто не слышит, а ему кажется, что все идет как надо, потому что он больше понятия не имеет о том, что происходит. Нам все удается, потому что мы заперты в комнате и отдаем приказания этим часам на стене. Так что наш успех просто выражает тот факт, что мы все еще пребываем в своей норе, все еще совершенно бессильны».

И у меня, у меня тоже была своя роль. Она состояла в том, чтобы подключиться к рассказу под видом постоянно отсутствующего, но всегда подразумеваемого слушателя. Я ничего не говорил, но все должно было выговориться передо мной. В продолжение торжественных псалмодий, по ходу которых повторялись, как будто речь шла о сиюминутных страданиях, воспоминания о скорбных днях, каждый, несомненно, обращался в слух, но слушал их также и кто-то из высших, тот, кто своим вниманием наделял эти жалостные причитания толикой надежды и красоты.

— Предположим, – сказал я, – что вы врач и пытаетесь лечить меня, рассказывая бог весть какие истории, но предположим, что вы и вправду ведете незаконную деятельность, что вы хотите прибрать меня к рукам, что что-то сломалось в этой стране, что болезнь стала вашим соумышленником; предположим, что вы оригинал о двух лицах. Если вы надеетесь успешно противостоять государству, не больны ли вы на самом деле? А если вы больны, все, что вы якобы делаете, не просто ли это марево, не знак ли того, что вы увязли? Но если вы – действительно отклонение, то есть чужды государству, то само государство – всего лишь обманка, построенная на лжи и лицемерии, и вы правы, вы боретесь за бо́льшую справедливость, за подавляемую и несчастную истину; но если вы правы, вы все равно лишь инструмент государства, его рьяный, хотя и отвергнутый служитель, который претерпевает свое отторжение законопорядком, чтобы заставить закон жить и торжествовать; а если вы – этот служитель, то тогда служитель и мой, вы служите мне, заботитесь обо мне, и не имеет значения, как настоящий врач или врач без мандата – или заблудший, который ищет у меня гарантию своих грез. Я висельник на гвозде, и гвоздь этот – истина. И теперь я задыхаюсь, и никто меня с этого гвоздя не снимет, ни вы, ни кто-то другой: вот о чем напоминает мне эта бумага.

— Я достаточно долго прожил за границей. Вы знаете, что это такое: иные обычаи, вместо одного едят другое; совсем другие пейзажи, по крайней мере до определенной степени, поскольку все большие города, естественно, друг другу под стать. И еще язык… словом, всего не перечислишь. Короче говоря, все иное. И от страны к стране все всегда достаточно разное. Тем не менее, если исключить чувство потерянности и схожие с ним ощущения, очень быстро осознаёшь, что пересечение границ мало что значит и зарубежья попросту не существует. В полной мере чувствуешь, что страна, которую ты покинул, простирается и на все остальные, что ее поверхность покрывает и другие, в тысячу раз бо́льшие, что она – в то же время и всё остальное. И если это ощущает путешественник, то с еще большим основанием чувствует коренной житель, который превращает свой город в центр, эквивалент всего мира, и довольствуется смутными грезами о чем-то ином.