1986 г
Алька не обманула. Следующий автобус пришёл через каких-нибудь пятнадцать минут после завершения нашей короткой, но яростной стычки с Карастецким. Мы радостно рванули к нему, и, игнорируя свободные сиденья, встали на просторной задней площадке, у окон. Ехать предстояло недолго – садиться не хотелось. Деньги на билет были у всех, кроме Альки, но для неё мы наскребли достаточно мелочи ещё на остановке.
Алька сияла и пританцовывала на месте, как жеребёнок, которому не терпится сорваться в галоп. Похоже, она до последнего не верила в то, что старшие девочки возьмут её с собой на большую прогулку за город, и по очереди заглядывала нам в глаза, боясь что передумаем. Отворачивалась от этих взглядов только Полинка. Ей по-прежнему не нравилась такая идея и она не скрывала своего недовольства. Ещё до прибытия автобуса между нами произошёл яростный спор, в котором я и Машка стояли на том, что Альку нельзя оставлять одну на расправу компании Карастецкого, которая, упустив кота, будет теперь искать другую жертву. Полинка отвечала, что напротив – нельзя брать Альку с собой так далеко и надолго. Она приводила разумные, с точки зрения взрослого человека доводы, но беда в том, что мы не были взрослыми, и доводы эти не казались нам убедительными. Не вернёмся к ночи? Ерунда, Альки целыми днями не бывает дома – никто и не заметит! Не хватит запасов провизии на четверых? Так немного денег у нас осталось, зайдём в магазин у конного двора и купим чего-нибудь ещё! Алькино жёлтое платьице чуть ниже колен и стоптанные сандалии, оставляющие большую часть стопы открытой, совершенно не подходят для долгого похода по пересечённой местности? Да мы сами где только не лазили в таких же нарядах, и ничего!
В конце концов, пусть Полинка и была нашим негласным лидером, но перед лицом численного преимущества не устояла. Плюнула в пыль.
– Да и пофиг, пусть идёт! Только нянчиться с ней сами будете.
А уже потом, в автобусе, глядя на приближающуюся к нам кондукторшу, она сурово спросила у Альки, впервые после диспута на автостанции обратившись к ней напрямую:
– Тебя точно не потеряют, если не придёшь ночевать? Мы уже не станем возвращаться.
Алька затрясла головой.
– Да никто и не заметит, честно! Я часто ночую в огороде или на чердаке когда папа… это… никогда ещё меня не теряли.
Альку стало жалко и я сердито пихнула Полинку локтем. Она ответила мне злым взглядом, но больше этот вопрос не поднимала.
Автобус между тем уже скатился по наклонной улице к пруду и теперь держал путь на плотину, за которой начиналась уже другая часть города, называвшаяся почему-то «та за река». Так и говорили: «пойти на ту за реку», «это на той за реке». Река здесь и правда была, та самая, образующая пруд, но такая мелкая и узкая, что её и рекой называть язык не поворачивался. За плотиной дорога сворачивала вглубь частного сектора, сплошь из которого и состояла эта дальняя от центра часть города. А там, где дома с огородами обрывались в широкое поле, зелёным полотном укрывающее пологий склон ближайшей сопки, раскинулось тёмной громадой деревьев татарское кладбище, куда мы и держали путь.
– Уже одиннадцать, – сообщила Полинка, выразительно кивнув на своё запястье, украшенное солидными взрослыми часами «Заря» – отцовским подарком, которым подруга очень дорожила. Среди нас часы имела только она, что делало её участие в походе особенно важным, – Может, обойдёмся без лошадок?
Машка сделала кислое лицо, но судя по не особо бурной реакции была готова уступить, когда случилось неожиданное. Алька, до сих пор держащаяся подле нас бесшумной мышкой и говорящая шелестящим шёпотом, вдруг подпрыгнула на месте, захлопала в ладоши и взвизгнула на весь автобус:
– Лошадки?! Мы едем на конный двор, да?!
Немногочисленные пассажиры начали оглядываться, некоторые заулыбались.
– Ты чего?! – Машка даже испугалась, – Тише!
– Ой! – Алька прикрыла рот ладошкой, но её глаза продолжали сиять, и я впервые обратила внимание на то какого они пронзительно-синего цвета, – Я просто лошадей ужасно люблю! Больше всего на свете! Мы их увидим, да? Вот здорово!
И это её простое счастье было так заразительно, что даже насупленная Полинка слегка оттаяла. Махнула рукой.
– Ладно, лошади так лошади. Заодно в магазин зайдём. У кого сколько денег осталось?
Мы начали выворачивать карманы, звенеть мелочью и подсчитывать предстоящие траты. За этим занятием и прибыли на нужную остановку.
Алька вылетела из автобуса первой и радостно заскакала на месте, глядя на виднеющиеся поодаль длинные одноэтажные строения за невысокой изгородью. Конюшни.
– Вы тогда идите к своим лошадям, – распорядилась Полинка, собравшая с меня и с Машки оставшиеся деньги, – А я пока в магазин, чтобы время не терять. Встречаемся здесь же.
Альке повезло. Сегодня на просторном огороженном загоне перед конюшнями неспешно прохаживались сразу три лошади, и ещё одна – под седлом, бегала на длинном поводе вокруг очень худого мужчины в резиновых сапогах. Мужчина меланхолично топтался на месте так, чтобы всегда оставаться лицом к движущемуся животному, но увидев нас, выстроившихся рядком у изгороди, прекратил своё занятие.
– Сейчас прогонит, – опасливо шепнула Машка, глядя как работник конного двора неторопливо направляется к нам, ведя за собой под уздцы свою гнедую питомицу.
Я разделяла эти опасения и уже хотела предложить отступать, не дожидаясь такого исхода, когда Алька снова нас удивила. Приподнявшись на цыпочки, она закричала таким восторженным голосом, будто не сомневалась в том, что ей здесь рады так же, как рада она сама.
– Дяденька! Дяденька, а можно погладить лошадок? Пожалуйста, мы очень осторожно!
Худой мужчина приблизился. Скользнул по нам взглядом, и не сдержал улыбки, остановив его на чумазом, но белозубо сияющем Алькином лице.
– Лошадок погладить, значит? – он обращался только к ней, словно у них тут была назначена встреча, – А не боишься? Слышала, что они кусаются?
Алька замотала головой, растрёпанные косички опять смешно заметались по острым плечам.
– Меня не укусят! Они же умные. Они знают, кто их любит.
Дядька улыбнулся шире. Алька ему определённо нравилась.
– А ты, выходит, любишь?
– Больше всех на свете!
– А прокатиться хочешь?
Алька раскрыла рот в таком недоверчивом изумлении, что мужчина и сам рассмеялся. Не дожидаясь ответа, махнул ей рукой, подзывая к себе. Дважды приглашать не пришлось – девочка змейкой скользнула между перекладинами изгороди, но сразу нерешительно затопталась перед дренажной канавой наполненной мутной водой. Канава была неширокой и неглубокой, однако для маленькой Альки в её сандалиях на тонкой стёртой подошве, и она оказалась препятствием.
Тогда мужчина шагнул вперёд, прямо в чавкнувшую грязь, которая оказалась ему не страшна благодаря высоким резиновым сапогам. Я успела удивиться богатырскому размеру этих сапог, который так не сочетался с тщедушным телосложением их обладателя, а мужчина уже подхватил Альку под мышки и легко взметнул в воздух, перенося через канаву.
– Алька, не надо! – запоздало сказала Машка, но девочка её не слышала. Она стояла, запрокинув голову, и смотрела на возвышающуюся над ней лошадь, как на ожившую мечту.
Зато услышал худой дядька и впервые посмотрел прямо на нас.
– Не бойтесь, эта кобылка спокойная. А малышку я знаю. Точнее, её отца. Так что пусть прокатится, хоть какая-то радость…
И следующие несколько минут невысокая гнедая лошадь катала по кругу вцепившуюся в луку седла Альку. Алька не сводила глаз с конской гривы перед собой и словно светилась изнутри чистым, ничем не замутнённым человеческим счастьем, более яркого проявления которого мне больше никогда не довелось увидеть.
С тех пор я чаще всего старалась вспоминать её именно такой. Вооружалась образом сияющей девочки верхом на лошади, чьи выбившиеся из косичек волосы в лучах солнца окружали её голову подобием нимба. Заслоняла им непроходимый мокрый лес, ряды бурых камышей, тёмно-фиолетовые пятна на белой коже, и неподвижный взгляд синих глаз, отражающий закатное небо.