Мои книги
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Спустившись в убежище женщины, Чиклин наклонился и поцеловал ее вновь.— Она уже мертвая! — удивился Прушевский.— Ну и что ж! — сказал Чиклин. — Каждый человек мертвым бывает, если его замучивают. Она ведь тебе нужна не для житья, а для одного воспоминанья.
Прушевский встал и пошел, потому что ему было все равно — лежать или двигаться вперед.
— А что лучше — ледокол «Красин» или Кремль?— Я этого, маленькая, не знаю: я же — ничто!
Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в слова и долго их говорил.
Прушевский оставил барак и отправился бриться в парикмахерскую ночных смен; он любил,чтобы во время тоски его касались чьи-нибудь руки.
Если б человек не терпел, а сразу лопался от беды, как чугун, тогда б и власть отличная была!
Он испугался погибнуть в больших теплых руках деревни, задохнуться в овчинном воздухе смирных людей, побеждающих врага не яростью, а навалом.
Эти топтавшиеся были опасней бегущих: они замкнули страх на узком месте и не давали развернуться храбрым.
Прушевский согласился с тем, потому что он все равно умрет раньше, чем кончится здание.
Чиклин без спуску и промежутка громил ломом плиту самородного камня, не останавливаясь для мысли или настроения, он не знал, для чего ему жить иначе — еще вором станешь или тронешь революцию.
— Пора пошабашить! А то вы уморитесь, умрете, и кто тогда будет людьми?
он боялся пустого домашнего времени, он не знал, как ему жить одному.
лучше я буду думать без работы, все равно весь свет не разроешь до дна.
Профуполномоченный потерял готовность лица и почувствовал свою душу — он всегда ее чувствовал, когда его обижали.
Профуполномоченный от забот и деятельности забывал ощущать самого себя, и так ему было легче; в суете сплачивания масс и организации подсобных радостей для рабочих он не помнил про удовлетворение удовольствиями личной жизни, худел и спал глубоко по ночам. Если бы Профуполномоченный убавил волнение своей работы, вспомнил про недостаток домашнего имущества в своем семействе или погладил бы ночью свое уменьшившееся, постаревшее тело, он бы почувствовал стыд существования за счет двух процентов тоскующего труда. Но он не мог останавливаться и иметь созерцающее сознание.
А зачем тебе истина? — спросил другой человек, разомкнув спекшиеся от безмолвия уста. — Только в уме у тебя будет хорошо, а снаружи гадко.
Захар Павлович сроду никакой музыки не слыхал — видел в уезде однажды граммофон, но его замучили мужики и он не играл: граммофон стоял в трактире, у ящика были поломаны стенки, чтобы видеть обман и того, кто там поет, а в мембрану вдета штопальная игла. За настройкой рояля он просидел месяц, пробуя заунывные звуки и рассматривая механизм, вырабатывающий такую нежность. Захар Павлович ударял по клавише — грустное пение поднималось и улетало; Захар Павлович смотрел вверх и ждал возвращения звука — слишком он хорош, чтобы бесследно растратиться.
Чтобы не умереть одному, он завел себе невеселую подругу - жену Дарью Степановну. Ему легче было никогда полностью не чувствовать себя: в депо мешала работа, а дома зудела жена.
Его не закрытое верой сердце мучилось в нем и желало себе утешения.
— Мужик-то который день уткнулся и лежит… Баба, говорит, посуй мне пищу в нутро, а то я весь пустой лежу, душа ушла изо всей плоти, улететь боюсь, клади, кричит, какой-нибудь груз на рубашку. Как вечер, так я ему самовар к животу привязываю. Когда ж что-нибудь настанет-то?
Ваша оценкаВаша оценка
