Котлован

Рабочий класс — не царь, он бунтов не боится.

Коренные жители Чевенгура думали, что вот-вот и все кончится: не может же долго продолжаться то, чего никогда не было.

...ничего не происходит без подобия чему-нибудь, без воровства существовавшего.

- Пока я был бессознательным, я жил ручным трудом,а уж потом - не увидел значения жизни и ослаб.

Он любил невежество больше культуры : невежество -чистое поле,где еще может вырасти растение всякого знания, но культура - уже заросшее поле ..., где ничего больше не вырастет.

Где раньше стол был явств, теперь там гроб стоит

Он подал изображение председателю и объяснил:

• Лежачая восьмерка означает вечность времени, а стоячая двухконечная стрела - бесконечность пространства.

• Тут и вечность и бесконечность, значит - все, умней не придумаешь: предлагаю принять.

- Проша, - сказал он, - не забудь и женчин отыскать, хоть бы нищенок. Они, брат, для нежности нам надобны, а то видишь - я тебя поцеловал.

• Это пока отставить, - определил Чепурный. - В женщине ты уважаешь не товарища, а окружающую стихию... Веди, Прош, не по желанию, а по социальному признаку. Если баба будет товарищем - зови ее, пожалуйста, а если обратно, то гони прочь в степь!

Вполне приготовившись, Чепурный положил голову на руки и стал не думать, чтобы скорее прошло ночное время. И время прошло скоро, потому что время - это ум, а не чувство, и потому что Чепурный ничего не думал в уме.

...в нём постоянно шевелилось что-то простое, как радость, но ум мешал ей высказаться. Он тосковал о какой-то отвлеченной, успокоительной жизни на берегах гладких озер, где бы дружба отменила все слова и всю премудрость смысла жизни.

На бобыля он не посмотрел: мёртвые невзрачны;

Твоё дело целым остаться в этой жизни, а моё - погибнуть, чтоб очистить место!

- Наслаждаешься много, - произнёс Сафронов. - Будем тебя класть теперь на столе под лампой, чтоб ты лежал и стыдился.

- А вы чтите своего ребёнка, - сказал Вощев,- когда вы умеете, то он будет.

— Видишь, Саш, мух на потолке, — указал Прокофий. — В нашей хате тоже жили мухи, ты помнишь или уже упустил из виду?
— Помню, — ответил Александр. — Я помню еще больше птиц на небе, они летали по небу, как мухи под потолком, и теперь они летают над Чевенгуром, как над комнатой.
— Ну да: ты ведь жил на озере, а не в хате, кроме неба тебе не было покрытия, тебе птица вроде родной мухи была.

Он не любил успешных или счастливых людей, потому что они всегда уходят на свежие, далекие места жизни и оставляют своих близких одинокими.

По горизонту степи, как по горе, шел высокий дальний человек, все его туловище было окружено воздухом, только подошвы еле касались земной черты, и к нему неслись чевенгурские люди. Но человек шел, шел и начал скрываться по ту сторону видимости, а чевенгурцы промчались половину степи, потом начали возвращаться — опять одни.

Над ними, как на том свете, бесплотно влеклась луна, уже наклонившаяся к своему заходу; ее существование было бесполезно — от него не жили растения, под луною молча спал человек; свет солнца, озарявший издали ночную сестру земли, имел в себе мутное, горячее и живое вещество, но до луны этот свет доходил уже процеженным сквозь мертвую долготу пространства, — все мутное и живое рассеивалось из него в пути, и оставался один истинный мертвый свет.

Яков Титыч всех собирал в одно место и сам шагал сзади всех, высокий и огорченный, как пастух гонимых. Когда он поднимал голову на небо, он чувствовал, что дыхание ослабевает в его груди, будто освещенная легкая высота над ним сосала из него воздух, дабы сделать его легче, и он мог лететь туда. «Хорошо быть ангелом, — думал Яков Титыч, — если б они были. Человеку иногда скучно с одними людьми».