Как говорят моряки, лучше переесть, чем недоспать

Я делаю революцию, как и ты, и все остальные. Прочее не важно.

Он упивался Мексикой и предпочитал не думать о похмелье.

В Мексике ничего окончательного не бывает. Кончится – начнётся сначала.

- Что тут за шум у тебя? - осведомился он, как бы не замечая капитана.
Мартин показал на визитёра:

• Да вот гринго встревожились из-за того, что мы делаем.
• Ну так мы ведь для того и делаем? Чтоб они встревожились.

- Я оставил сторожить наверху свою Макловию: вы же ее видели, когда мы приехали... Она сказала, что никого не было.
— Да ничего она не сказала! Посмотрела молча, по своему обыкновению.
— Это она так говорит. Молча.
— Ну, если так считать, то она трещит без умолку.

– Знаете, я порой завидую вам… Вы молоды, вы иностранец, перед вами открывается многообещающая карьера. И это позволяет с другой точки зрения увидеть мою несчастную страну, хронически больную самой собой.

В Мексике в конце концов привыкаешь к насилию. Начинаешь считать это естественным, воспринимать как часть пейзажа или явление природы.

– У вас так много женщин… Они тоже воюют?

– Скорее да, чем нет. Если подопрет – воюют, куда денешься… Тем более, что многие умеют дырявить не хуже любой другой христианской души.

История человечества изобилует подобными потрясениями, – говорила Диана. – Французская революция, американская Война за независимость, Парижская коммуна, политические бури в Европе… Героические трагедии, которые неизменно оканчивались нелепыми водевилями, а победителями неизменно выходили люди одного сорта. Мало кому удавалось остаться революционером, придя к власти.

– Вот не повезет, если пуля прилетит, прежде чем вы все обдумаете.

– Судьба… – философски заметил Гарса. – Стрелок палит, а Господь велит.

В конце концов, думал он, люди умирают уже многие сотни тысяч лет — с тех пор как существует этот мир, — и конечный результат пока не изменился. Земля продолжает бесстрастно вращаться вокруг Солнца.

— Такова она, революция, — снова заговорил он. — Она заставляет убивать. Убьешь больше врагов, чем убили они, — победишь. Убьешь меньше — проиграешь. Только новыми и новыми смертями и движется народное дело. Иначе никак. А когда время придет, надо будет научиться не только убивать, но и умирать.

- Но революция...
Гарса поглядел на него пристально. Тянущийся из-под поля шляпы шрам казался глубже и темнее.
— Чушь не мели, инженер. О какой революции ты толкуешь... Была она — да вся вышла, растаяла в изменах и вранье. Богатые остались такими же, как были, да и бедные тоже. Это говорит тебе тот, кто эту самую революцию делал.

– Есть множество причин ненавидеть испанцев, – сказала она, тоже улыбнувшись. – И чтобы любить их.

Мартин значительно воздел палец:

– Мне нравится это слово.

– «Ненавидеть»? – спросила она с притворным простодушием.

– «Любить».

– Мне нравятся мексиканцы, – сказал он. – В них уживаются жестокость и нежность.

Девушка в задумчивости то открывала, то закрывала свой веер. Она как будто слегка растерялась.

– Подумать только… Никогда ни от кого не слышала такого определения… никто никогда не ставил два эти слова рядом.

Вся она будто состояла из восхитительных минералов, которые природа создавала веками. На миг он вообразил закованных в железо людей у подножья ацтекских пирамид, в дымных кроваво-красных сумерках – и себя среди этих воинов, и индианку с обсидиановыми глазами, которые через поколение стали голубыми.

– Эти грязные корявые мятежники, надо отдать им должное, вели себя как кабальеро. – Она дотронулась веером до запястья племянницы, где сверкали семь золотых браслетов-обручей. – Представьте, они с уважением отнеслись к девочке… Если не считать, что расстреляли моего бедного Пако, я уже говорила… Кабальеро.

Логан сунул самокрутку в рот, передернул затвор «ремингтона», придвинул ствол к лицу раненого. Потом взглянул на Мартина и Диану:

– Посторонитесь-ка немного. Забрызгает.