Чемодан

Читать «Чемодан» было очень забавно, потому что текст буквально сделан, как обыкновенный чемодан, из которого мы вместе с автором достаем его воспоминания вещи

Книга тонюсенькая, читается в один длинный вечер, а внутри ждут частные истории писателя, его семейные воспоминания, которые иронизируют над действительностью. Текст соткан с огромной долей юмора, но в нем ощущается флер депрессии, даже горечи и сожалений о какой-то упущенной жизни и простой русской хтони.

Хотя в чемодане Довлатова лежат вещи, эти истории все равно про людей. Да, там происходят иногда нелепые ситуации, глупые поступки, порой даже сомнительные со всех точек зрения, но чтение про такие тесные человеческие связи принесло огромное удовольствие. Мы уже из другого поколения, и в нашей жизни, к сожалению, уже нет той легкости в новых знакомствах, поездках в гости, встречах с давними друзьями. Получается, что читатель грустит даже по тому, что сам почти никогда не испытывал. И это все на 160 страницах!

Книга стала первым моим знакомством с автором. Оказалось, что мой образ мыслей отражен почти точь-в-точь в его манере письма, иногда даже мурашки пробирали от того, что я только подумаю какую-то фразу, а она дальше по тексту идет написанная.

В современной культуре феномен «вещей» давно превратился в самостоятельный язык: ролики «What’s in my bag» в социальных сетях, ироничные монологи о содержимом сумки или чемодана, размышления о собственных предметах как о зеркале личности. Эти цифровые практики неожиданно рифмуются и с литературой: с «Чемоданом» Сергея Довлатова, с его анекдотическим взглядом на вещи, а также с фразой рассказчика в «Бойцовском клубе» Чака Паланика - «В том чемодане была вся моя одежда. Рубашки от Кельвина Кляйна, ботинки от Дана Керен, галстуки Армани. Ну ладно». Предметы, помещённые в чемодан, становятся своеобразными «вещественными знаками невещественных отношений», как говорил герой романа И.А. Гончарова «Обыкновенная история».

Тогда возникает вопрос: как назвать маленького размера истории, сконцентрированные вокруг вещей? Довлатовская проза, как и пушкинские «анекдоты минувших дней», сочетает документальность и лукавую литературную игру. Анекдоты  не представляют собой в узком смысле современные шутки, а становятся примечательными и  характерными историями, которые, как отмечал Александр Сергеевич, запоминаются как свидетельства эпохи. Многие рассказы Довлатова написаны в таком формате, вырастающем из реальной бытовой детали, но перерастающем её в художественный образ.

В прозе Довлатова вещь и история всегда сопряжены с фигурой рассказчика, человека, скептического, смешного, но ранимого, скрытого за маской лёгкой иронии. Этот рассказчик появляется под разными именами: Алиханов, Далматов, наконец, под именем самого автора, Сергея Довлатова. При этом речь не идёт о простом автобиографизме. Сам писатель признавался: «Дело в том, что жанр, в котором я, наряду с другими, выступаю, - это такой псевдодокументализм. Была масса попыток объяснить мне, как все это на самом деле происходило. Во всяком случае, правды и документальной правды и точности в моих рассказах гораздо меньше, чем кажется. Я очень многое выдумал». Его стиль - это художественная выдумка, намеренно выдаваемая за факт, благодаря которой вымысел становится правдоподобнее самой жизни.

Цикл «Чемодан» служит одним из ярких примеров подобного метода. Каждая вещь, среди восьми упакованных в чемодан, становится воспоминания и поводом задуматься о прожитой жизни: «На дне - Карл Маркс. На крышке - Бродский. А между ними - пропащая, бесценная, единственная жизнь». Вещи здесь долговечнее самого героя, они выступают своеобразными «маленькими храмами человеческого духа».  Фанерная коробка играет роль машины памяти, в которой предметы оживают, извлекая из складок прошлого запахи, лица, эпоху.

«Куртка Фернана Леже» занимает пятое место в цикле, данный рассказ выступает как центральная точка, вокруг которой собирается биография рассказчика. Структурно он построен как концентрический сюжет: от рождения - к детству, школе, юности. Но центр тяжести находится в предмете: куртка становится тем «вещественным знаком», через который проявляется судьба.

Антитеза, на которой строится рассказ, касается прежде всего социального положения двух мальчиков - героя и его знакомого Андрюши Черкасова, происходящего из богатой, влиятельной, культурной семьи. «Эта глава - рассказ о принце и нищем», - пишет Довлатов,ссылаясь на знаменитый роман Марка Твена, но тут же подрывает возможную симметрию: никакой смены ролей не происходит, герои навсегда остаются представителями разных слоев. Дом Черкасовых символизирует пространство привилегий: «Черкасова знала вся страна  как артиста, депутата и борца за мир». В свою очередь, мир героя - бедность, бытовая неустроенность: «Моего отца знали только соседи как человека пьющего и нервного». Мы видим, как рассказчик перенимает участь одного из родителей, подобно Обломову, который был назван Ильей в честь отца, тем самым подчеркивая неразрывный круг праздного образа жизни. 

Комический эффект возникает благодаря разноречию, иронии, стилистической парцелляции: «У Черкасова была дача, машина и слава. У моего отца была только астма». Данные приемы вызывают усмешку, но за этой ширмой скрывается чувство обиды, смутной социальной непримирённости: «Андрюша был главнее… А я был, что называется, из простых».

Однако Довлатов не превращает социальный конфликт в идеологию. Он говорит о бедности как о жизненной школе, над которой иронизирует: «Я  не  жалею о  пережитой  бедности.  Если верить Хемингуэю, бедность - незаменимая  школа для  писателя. Бедность  делает  человека  зорким. И  так далее. Любопытно, что Хемингуэй это понял, как только разбогател...» Главный герой притягивается к людям, «ущербным», «шизофреникам и подонкам», своего рода «людям дна» Горького, потому что чувствует в них понимание социальной дилеммы, с которой каждый из них столкнулся. 

Согласно размышлениям рассказчика о  «марксистско-ленинском учении» и «социальных инстинктах» строится и контраст романтических отношений между Андреем Черкасовым и Дашей, главным героем и Леной, подчёркивающим разделение на миры: первые - гармоничные, социально устойчивые; вторые - «хронические неудачники», живущие вопреки общим правилам.

Кульминация рассказа - размышление о самом художнике Фернане Леже. Бытовая деталь, пятна краски на куртке, внезапно обретают значимость кропотливой работы живописца после того, как Нина Черкасова сообщает, кому принадлежала данная верхняя одежда, и выводит рассказ на уровень судьбы: «Это был высокий, сильный человек,нормандец, из крестьян…Фронтовые рисунки Леже проникнуты ужасом. В  дальнейшем   он,  подобно  Маяковскому,  боролся  с  искусством.  Но Маяковский застрелился, а Леже выстоял и победил». Леже, прошедший фронт, переживший страх, верящий в силу творчества и в утопии коммунизма, оказывается близок самому Довлатову. Куртка художника становится тем самым «общим звеном» между судьбой рассказчика и судьбой другого «человека из низов», сумевшего вопреки всему стать великим. Но, в отличие от Леже, герой Довлатова остаётся человеком «дна», непризнанным, сомневающимся, тревожным. И всё же, держа эту куртку, он ощущает сопричастность к судьбе, в которой находит некоторый бунт по отношению к устоявшимся культурным кодам. 

Кроме того Довлатов вводит важный мотив: в нищете исчезают социальные маски. «Вмиг облетает с человека шелуха покоя и богатства. Тотчас обнажается его сиротливая душа». Здесь автор размышляет об общественной судьбе : «Я  убедился,  что порабощенные страны выглядят одинаково. Все разоренные народы - близнецы…» Тем самым куртка становится символом этой уязвимости, символом человеческого опыта, который объединяет «низшие» классы всех эпох.

Рассказ «Куртка Фернана Леже» - это маленький миф о человеческой судьбе, рассказанный через деталь. Некоторая история о дне и о гениях, о бедности и достоинстве, о социальных мирах, которые не соединяются, но всё же взаимно отражаются. Через лёгкий комический стиль Довлатов показывает драму: память о прожитом, об утраченном, о родине. Вещь в его прозе - метка судьбы, часть биографии, концентрат опыта. Куртка Леже становится символом связи между личным и историческим, между жизнью человека «из простых» и жизнью художника, который, несмотря на заблуждения, умел «изображать то, что понял».