Табату старый шаман узнавал издалека. Дело даже не в легких шагах, а в клубке силы, в эмоциях, окутывающих его. Наставник, хочет того или нет, срастается со своим учеником. Становится ему ближе матери и отца, ближе брата и друзей.

Тураах дрогнула, утерла непрекращающиеся слезы и бросилась в чащу. От себя не сбежишь, глупышка.

"Природа искусна, в ее мастерской не найти ни одной испорченной заготовки. Она мой главный учитель."

"— Кра-р, оберег собирают, чтобы оградить дорогого человека от зла и болезни. Чем крепче желание защитить, тем сильнее амулет. Это шире любого знания шамана, это — мудрость сер-рдца."

Долгожданная вечерняя прохлада мягко пробиралась сквозь кафтан к телу, приятно окутывала, остужала разгоряченную кровь. Сквозь легкую завесу сумерек уже виднелись рыжеватые, ласково светящиеся от растопленных к ночи камельков юрты.

Обтянутая кожей лодочка продиралась сквозь мутно-бурый поток. Гребец тщетно правил на пологий участок берега. Волны окружали, нападали со всех сторон, шипели угрозы. Шаман — а это мог быть только шаман или боотур, но последние давно уже перевелись в мире — выбивался из сил, а берег все не приближался. Руки налились свинцом, гребок вяз в воде и норовил выскользнуть из стертых в кровь ладоней. «Не пущ-щ-щу-у-у, не пущ-щ-щу-у-у», — чудился насмешливый шепот в плеске воды.

Разбуженная сила клокотала в душе. Тураах хохотала безудержно, заливисто, подгоняя улепетывающую Кутаар. Смех ее сливался с хриплым карканьем Хара Суоруна, бьющим черными крылами за спиной удаганки.

Хорошему мужчине бабья указка и не нужна, глаз сам непорядок подмечает.

...ненависть к жизни  -  лишь жалкое прикрытие для животного  страха смерти.

Сердце билось пойманной птицей. Да и только ли сердце? Тураах вся теперь – угодившая в самолов птица.

Волнует людей чужая история, будоражит фантазию, пересказанная сотни раз, превращается в сказку. И только близкие знают, что история не заканчивается счастливым свадебным пиром. Она продолжается: саднит разбитым сердцем, болью отдается в израненной руке, кошмарным сном возвращается перед рассветом и воскрешается желтым проблеском в глазах любимого.
И долго еще вернувшимся нужно учиться с этим жить. Быть может, до самой смерти.

Серобокая любопытна. Пусть смотрит. Если увидит необычное, принесет в клюве. Вороны – страшные сплетницы.

Сидеть взаперти больше не было сил. Подвижная, озорная Тураах задыхалась без запахов леса и нежных прикосновений ветерка.

Олень повернулся к Табате, взгляды их встретились: спокойная мудрость древнего животного и ясные, с удивлением смотрящие на мир глаза ребенка. Олень шагнул к Табате. Склонил рогатую голову. Табата доверчиво потянулся погладить костяную корону и не успел даже ахнуть. Острые рога вонзились ему в живот.

– Баай Байанай милостив, щедрой рукой гонит он лесных жителей в силки наших охотников, но одно дело найти богатую дичь в своем самолове, другое – слышать плач детеныша в ловушке, – решительно прошептал он, подражая витиеватой речи олонхосутов.

"Не обращай внимания на молодежь, им бы только веселиться да сплетничать. А за советом нужно приходить к старикам."

Старик мой... Всю жизнь меня дожидался, хозяйство вел. А я всегда возвращалась, в какие бы дебри не зашла, все равно возвращалась...

Это не смерть. Ее холодное дыхание не приводит в ужас: смерть – продолжение жизни, ею ничего не заканчивается. Здесь же только разложение, гибель, за которой не будет ничего.

Тьма не дает ответа, но что-то подсказывает: останавливаться нельзя.