Письмо незнакомки

Он вглядывался только во мрак в нем самом, вслушивался только во внутреннюю пустоту, как в свою смерть.

Внезапно воцарилась зловещая тишина воцарилась там, где только что билось теплое, переполненное сердце: там стало пусто, холодно и жутко.

Что-то тихо истлевало и разлагалось внутри, что-то начало отмирать в нем. Все, чем он жил, все, что любил, сгорало на этом медленном огне, обугливалось, покрывалось пеплом и падало в вязкую тину равнодушия.

- Но когда... когда же я жил?.. когда я жил для себя?.. Разве это была жизнь? Вечная погоня за деньгами, только за деньгами... и только для других.

Он неподвижно лежал на дне, в бескрайном мраке стыда и горя.

Так ласково и радушно цветущая природа раскрывала объятия, призывая каждого быть добрым и счастливым, так божественно сияла вечная улыбка благословенного юга!

... Ты не любил меня, ты, единственный, кому по праву принадлежало мое тело, а все остальное было мне безразлично.

До чего же слова, жалко и дрябло всё то, что мы громко называем душой, духом, чувством, что мы называем страданием, если даже при высшем своем напряжении они бессильны разорвать на части измученного плоть, истерзанная тело, если можно, в полном здравии, с продолжающимся житься сердцем, не упасть, как падает сраженное молнией дерево.

Многие считают англичан бесчувственными, потому что они так молчаливы и взгляд их так равнодушно скользит по женским лицам и их улыбкам. Кто же подумает о том, что образы, к которым вечно прикован их взор, они носят внутри, в своей крови, образы, которые всегда горят перед ними, как неугасимая лампада перед ликом мадонны?

Тебе не будет недоставать меня — это меня утешает

Я никогда не оставляла тебя; неотступно, с напряжённым вниманием следила за тобой, но для тебя это было так же незаметно, как напряжение пружины часов, которые ты носишь в кармане и которые во мраке терпеливо отсчитывают и отмеряют твои дни и сопровождают тебя на твоих путях неслышным биением сердца, а ты лишь в одну из миллионов отстукиваемых ими секунд бросаешь на них беглый взгляд

Мне ведь было только тринадцать лет, и я не знала, что страстное любопытство, с которым я подкарауливала и подстерегала тебя, уже означало любовь

Ты ведь знаешь, как любопытны люди, живущие в маленьком, тесном мирке.

Täte es Dir weh, dass ich sterbe, so könnte ich nicht sterben.

Und ich glaube, riefest Du mich von meinem Sterbebette, so käme mir plötzlich die Kraft, aufzustehen und mit Dir zu gehen.

Du erkanntest mich nicht, damals nicht, nie, nie hast Du mich erkannt.

Und es gibt nichts Entsetzlicheres, als Alleinsein unter den Menschen.

Меня увлекло бы в этом чувстве то, что делает страсть пожилого человека столь похожей на страсть мальчика, ибо оба не чувствуют себя достойными любви; я заставил бы старика томиться и робеть, он у меня лишился бы покоя, поехал бы следом за ней, чтобы снова увидеть ее, — и в последний момент все-таки не осмелился бы показаться ей на глаза; я заставил бы его на другой год снова приехать на старое место в надежде встретиться с ней, вымолить у судьбы счастливый случай.

Но мы молчали. После такого взрыва чувств все слова казались пошлыми.