Книга без фотографий

фотографии не оставляют человека. всю жизнь и после смерти

- Где фотография? - тормознул он третьекурсника, похожего на верблюжонка, журналиста популярной газеты.

• Отклеилась.
• Не пущу.
• Вот редакционная корка.
• Ничего не знаю. Отклеилась у него...
• А может у вас усы отклеились? - предположил журналист.
• Это еще почему?
• А может вы Гитлер?

• Привет, Адольф!

Ну а после была плоть и плоть. Школьные, уличные, университетские, клубные знакомства. Но я разучился влюбляться после первой же постели. Рассвет хлынул в комнату, затопив ее до высокого потолка, и стихи умерли, голос огрубел, зрение обрело четкость.

Вкладыши - высшее развлечение, смысл школы! На уроках мы слушали о подлой Америке, чтобы на переменах, облепив подоконники, бить кулаками по цветным бумажкам из американских жвачек - кто перевернет бумажку ударом, тому она достанется.

Кругом с интимностью спелого сада шуршало шинами и жужжало моторами «бабье лето». Бабель-лето, лето-Бабель, Бабель-лето, вертел я. Время, краткое и претенциозное, как проза Бабеля. Хоспис-погода. Предсмертный комфорт. Несколько дней, как подарки, скоро их раскокает, смоет и заметет, и вдыхаешь минуты.

В бегущем есть нечто потешное, но бег дает преимущество. Бег — чувственное занятие.

Да, да, только в детстве мне удавалось влюбляться! Выспренно, так, как преподносят влюбленность в сериалах. Одержимость другой личностью, которую принимаешь за слиток золота, боготворишь, а всякий ее недостаток делает влюбленность острее. Жизнь озарена, и ты подслеповат.

"Кто ближний мой?" - повторив этот евангельский вопрос, я сам себе и отвечаю: "самый дальний". Кто дальше - тот ближе. Хочется верить первым встречным, которым ничего от меня вообще не надо. Все мне кажется, что простой и случайный человек может что-то очень важное открыть.

- А я бы хотел, чтобы меня похоронили у моря, - сказал я, - в песке. Для трупа это, наверно, нехорошо, и яма размывается, зато красиво: могила на берегу моря.

• В порядке все будет с гробом, - сказал Эдик. - Как с этой лодкой. Она уже несколько лет здесь. От влаги гниет, конечно. Но и просолилась. Крепнет, однако. Вот такая, блин, диалектика... - он погладил по корявой древесине.

...Война - это каша. Уверен, любая война. Даже самая справедливая. На войне побывав, чувствуешь стыд. Как будто виноват. Ты уезжаешь, а они, все, кого видел, остаются.
Про настоящую войну много слов и не скажешь.

1:0. Трибуна болельщиков ЦСКА была тиха и неподвижна. Не фанаты, а манекены. Чеченцы повалили на улицу. Они неслись вприпрыжку, пели, обнимались, хлопали в ладоши, на лицах какое-то физиологическое удовольствие, будто каждый из них родил этот мяч.

- Кого порвать? - спросил незнакомый мне подросток с бритыми висками.

• Прошлое. - Я хмыкнул.

Меня наградили охраной, потому что я попал на финишную выборов. Тренированные стражи и зеркальные машины с темным стеклом - чтобы никто меня не убил.
Но я тотчас захотел: пускай приставленные в меня поверят, хотя бы на чуть-чуть. Ну, пожалуйста, пускай они удивятся, что я не такой, как те, кого они раньше возили и берегли. Худ и скромен. И свитер бедняка, лиловый, старый, его еще отец носил.