Цитаты из книги Привычка ненавидеть

— Если это какой-то извращенный способ снова поиздеваться надо мной…

Ее брови сходятся на переносице.

— Боишься? — Я не хочу вести с ней диалог, но зачем-то спрашиваю.

Я хочу ударить больнее, поэтому жду. Жду критичный момент, предвкушаю ее распахнутые совиные глаза и застывшие в них слезы. Нет, я хочу, чтобы они лились градом. Я хочу, чтобы она поняла: это не игры для сопливых девчонок. Ей, в конце концов, нужно понять, что это взрослый и жестокий мир. На ее лбу пульсирует вена, я хорошо это вижу, потому что она останавливается в шаге от меня. Нижняя губа едва заметно дрожит. Грудь скачет вверх-вниз, сдав ее с потрохами.

Нет, ни при каких условиях — эта мысль пульсирует в висках, затем несется бегущей строкой перед глазами, но я все равно молчу, пока Ланская огибает стол и медленно уничтожает метры между нами.

— Детка, жги! — кивает Остроумов.

— У-у-у! — тянут волки.

Я вижу, как меняется у той лицо, когда осознание накатывает на нее. Кажется, она в один миг трезвеет, отдергивает пальцы от полного стакана, будто обожглась. Я вот одного не пойму: она правда не дружит с головой? Впереться в дом, полный мужиков. А если бы ее тут по кругу пустили? Или Салага все же говорил правду?

Илья волком воет, заводя парней, те бушуют и орут, болея уже хрен пойми за кого. Савва явно не поддается Книжнику, и я просто не секу, в чем соль. Но Мир по команде лупит один стакан за другим. Он король вечеринок, у девчонки не было шансов.

Он понимает мой ответ без слов. А я понимаю, что она всех очаровывает, блин. Она слишком живая, чтобы ее игнорировать. И куда делась та фанатичная ненависть, если каждый здесь с удовольствием бы нагнул ее над этим столом?

— Слушай, Бес, — толкает в бок и, прикалываясь, пытает меня Мирон, — ты очень хочешь с ней пососаться? А то, может, мы тут напрасно надрываемся? Девчонка молодцом идет.

— Три-три! — орет кто-то из толпы.

Я чувствую на языке фантомную горечь и резко выдыхаю через нос, будто получив под дых, когда она распускает свою гриву, а следом улыбается в тридцать два. Я никогда не видел ее широкой улыбки.

Сколько ей было? Десять? Это был первый и последний раз, когда я допустил девчонку к нам. Она пропахала коленями газон и в слезах убежала за мячом в кусты, где напоролась на стекло. Пришлось на руках тащить ее, вопящую, домой и слушать причитания ее папаши. Еще тогда нужно было сгноить его: мир стал бы чуточку лучше. С мамой все было бы хорошо.

В ней течет та же кровь, что и в ее отце. Это мерзко. Зато парни вокруг похотливо облизываются на ее плоский живот и голый пупок, которым она светит, завязав широкую майку узлом на груди. А я вижу лишь мелкие шрамы на ее боку, будто от ожогов, которые уходят под резинку пижамных штанов. Я ничего не знаю про них, но хорошо помню ее жалкие попытки играть с парнями в футбол.

Она отравляет все. После нее ночной воздух, влажный из-за близости озера, кажется чистым ядом. Он уже проникает в тело: кожу жжет, воздуха не хватает, уплывает сознание. Я всей душой ненавижу то, что происходит: как она смеется после очередного попадания, запрокинув голову назад и демонстрируя длинную шею, как, проиграв партию, заливает в себя пиво и бьет пять Остроумову. С ним у нас будет отдельный разговор.

— Тогда выбери того, кто сыграет за тебя. Я с малышкой. — Он снова толкает меня, но на этот раз бедром.

Господи, что я здесь делаю? Запоздалая реакция душит, я жадно втягиваю воздух.

— Ты ведь можешь намеренно проигрывать. И как мне тебе доверять? — спрашиваю я Остроумова, который наклоняется и щекочет дыханием мою щеку и ухо.

— Я отвечаю, что расшибусь, чтобы помочь тебе.

— Я пас, — говорит Бессонов, и я незаметно выдыхаю. Папа, которого я заставлю вернуться домой, мягкая кровать и сон — вот что меня ждет.

— Ну Ян!

— Я не пью. — Голос звучит ровно и без эмоций, но с таким тоном не спорят. А Остроумову, кажется, наплевать.

Это очень плохая затея. Ужасная. Вокруг целая стая, много телефонов и алкоголя. Но я ведь хорошо играю. Мы много лет подряд целые вечера проводили с папой в парке за теннисом. Правда, последний раз был в выпускном классе, два года назад. И бир-понг, если уж на то пошло, никак не связан со спортом. Но убегать нельзя. Это шанс. На меня смотрит он. Я чувствую это затылком, который горит.

Я с трудом не вздрагиваю от его прозвища. Специально же не смотрела вокруг в надежде, что он плюнул на этот цирк и не пошел с толпой.

— Проиграешь — целуешь нашего мачо, — не дожидаясь ответа Бессонова, заявляет Остроумов.