Калейдоскоп. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1997-2004

А еще была история: жили мы как-то у Курехина — Дугин, я и Нюрыч. Мы просыпаемся, я открываю форточку, Дугин задумчиво лежит на кровати, спрашивает: «А вот где у нас Омск находится?» Я говорю: «Ну, где: на югах Сибири. Рядом с Казахстаном». — «Казахстан рядом у вас? А что если казахи ветер отравили? Они же могут ветер отравить! Ну-ка, срочно форточку закрой: ветер отравленный!» Причем, на полном серьезе: испугался страшно, начал по комнате ходить. «Казахи, блин, ветер отравили — как же я пойду? Так оно и есть, точно. Я знаю, у них есть камышовые люди. У них есть озеро Балхаш, и там в больших количествах растет тростник, камыш. И там живут тростниковые, камышовые люди, которые никогда не высовываются, только через трубочку дышат». Потом еще подумал, подумал и говорит: «А посередине Балхаша есть огромный остров, где живет гигантский, исполинский кот, которому все они поклоняются». Это курехинские дела, однозначно. Откуда ему еще такое взять? Говорит: «Блин, камышовые люди кругом, что же делать? Они же нашествие могут устроить! Это ведь все — нам тогда конец! Если камышовые люди вылезут — и на нас полезут со своим котом! А кот огромный, три метра ростом!»

Дело даже не в том, что информации слишком много. Мне не нравится то, что за ней стоит. Ведь все, что сочинялось, творилось людьми на протяжении сотен, тысяч лет, полностью исчезло, обесценилось до степени постмодерна. Когда возникают всевозможные пелевины — это кризис цивилизации как таковой. У меня очень апокалипсическое видение мира, потому что все прежние достижения полностью утратили смысл. Осталось огромное количество информации в форме, которую можно так менять, сяк менять — торжество эклектики. То слово, ради которого можно было умереть, сесть в тюрьму, на костер взойти — все, его больше нет. И никто этим заниматься не будет, кроме фанатиков и идиотов.