Уничтожить

О чужих супружеских проблемах ничего нельзя сказать, ничего с ними не поделать, это тайная область, куда никому нет доступа. Можно разве что дождаться, пока с вами решат — если все же решат — поделиться, хотя, надо понимать, вряд ли это случится. То, что происходит между двумя людьми, касается только их самих и неприменимо к другим парам, не поддается ни вмешательству, ни обсуждению, это нечто лежащее вне общечеловеческого существования, вне жизни как таковой, а также вне социальной жизни, присущей многим млекопитающим, и даже глядя на потомство, которое это пара производит порой на свет, этого не понять, короче говоря, тут налицо опыт совершенно иного порядка, да и не опыт, собственно, скорее попытка.

Супружеские пары, у которых все хорошо, не склонны обычно интересоваться участью пар, у которых все плохо, они, видимо, чего-то опасаются, словно супружеские разногласия заразны, и при мысли, что каждая супружеская пара в наши дни неминуемо пребывает на грани развода, впадают в ступор. Этот инстинктивный животный страх, трогательная попытка не сглазить, откреститься от расставания и одинокой смерти сопровождаются парализующим чувством неловкости; так здоровым людям всегда сложно говорить с раковыми больными, сложно найти верный тон.

– Вашего папу госпитализировали сегодня утром, в восемь часов семнадцать минут. – Она тоже сказала “папа”, какой ужас, неужели в перечень официальных инструкций входит немедленная инфантилизация родственников? Ему сейчас под пятьдесят, и он уже давно не называет отца “папой”, интересно, сама она, что ли, своего отца называет “папой”, верится с трудом. Проблема в том, что “Эдуара” он тоже не мог из себя выдавить, он же не брат ему и не приятель-ровесник, короче, он совсем не понимал, как к отцу обращаться.

– Ну да. Я знаю, все говорят: “Они такие несчастные, что готовы пойти на любой риск”. И так далее. Это неправда. Прежде всего, они не такие уж несчастные, эмигрировать в Европу пытаются, как правило, полубогатые дипломированные специалисты, представители средних классов у себя на родине. И потом, они не готовы пойти на любой риск, они эти риски просчитывают. Они все прекрасно поняли про то, как мы функционируем, про наше чувство вины, остаточное христианство и прочее. Они знают, что их может подобрать гуманитарное судно, а потом уж какая-нибудь европейская страна обязательно позволит им высадиться. Они идут на большой риск, да, безусловно, лодки, которые они используют, как правило, в ужасном состоянии, часто тонут; но на любой риск они не готовы пойти.