1947

Геноцид устроить легко, констатирует Рафаэль Лемкин, потому что, пока не становится слишком поздно, никто не верит, что такое возможно. Мир твердит свое «больше никогда». Но Лемкин знает историю геноцида, знает, что на самом деле логика гласит: «В следующий раз». Такое уже случилось и потому может случиться вновь.

Порой нет вообще никакого рационального повода, чтобы один человек умер, а другой уцелел, будь то в геноциде или на войне. Такие слова, как «везение» и «чудо», суть не что иное, как орнамент, приукрашивание непостижимых обстоятельств. Никто не способен определить, чтó тяжелее — умереть или не умереть, никто не способен подсчитать цену выживания, эпизодическую уплату долгов.

Нацистская система — это закрытая система, где дозволено высказывать лишь определенные мысли, а насилие есть валюта во вселенной страха. В этой системе нет места ни ошибкам, ни заблуждениям, ни разговорам. Ее движущая сила — ненависть.

Он по-отечески взглянул на юношу и прошептал:
— Любимое существо — жемчужина, таящаяся в тёмных водах. Если потерпишь кораблекрушение, знай — это для того, чтобы найти сокровище.

— Жизнь подобна медленно текущей реке. Всё в ней непостоянно, всё течёт, всё меняется, всё исчезает. Можно стать богом здесь, в нашем мире, если плыть по течению, не иметь никаких привязанностей и не бояться смерти. Опиум — носитель духа. Он ведёт нас через несбыточность и позволяет слиться с вечностью.

Геноцид устроить легко, констатирует Рафаэль Лемкин, потому что, пока не становится слишком поздно, никто не верит, что такое возможно. Мир твердит своё "больше никогда". Но Лемкин знает историю геноцида, знает, что на самом деле логика гласит: "В следующий раз". Такое уже случилось и потому может случиться вновь.

кладбища - это инверсия города

воспоминания просачиваются сквозь поколения

бедность освежает

в мире великое множество красивых женщин

Аморальность надлежит победить моралью.

От одного другим передается мысль, становится общим мнением: пока не делают выбора, они не совершают ошибки.

Многие зримо заявляют о своих политических взглядов нарукавными повязками, атмосфера зачастую мало-помалу накаляется, и часам к трём фашисты начинают драку с коммунистами, а их девушки между тем зевают. Другие же блюют в углу или засыпают прямо на полу. Когда коммунисты уходят, битву продолжают экзистенциалисты.

Предъявляя обвинения, и Советский Союз, и Франция придают большое значение собственным страданиям, собственному сопротивлению и собственным жертвам. Так создаётся память и реконструируется автопортрет народов. В памяти возникают провалы.
В зале суда описание войны, преступлений и жертв - всего, что, вероятно, происходило, - сокращается, сводится к тому, что можно доказать. Вероятное брошено на произвол судьбы.

"Больше никогда", - твердят друг другу и самим себе люди во всём мире. "Больше никогда", - говорят члены рабочей группы по правам человека, вряд ли осознавая масштабы своей задачи.
"Больше никогда". Эти слова повторяются, как кисточки на таллите, на молитвенный шали, словно Бог существует.