Стихло.
Велосипедист был жив. Тяжело, с хрипом дышал, навалившись на Александра Петровича, продолжая выворачивать ему руку. Александр Петрович отпустил чужую куртку. Велосипедист — шестьдесят с небольшим, лицо мятое, серое от усталости и недосыпа — смотрел на спасителя. Смотрел, смотрел, смотрел. Разжал захват, начал с трудом подниматься на ноги.
Контузило, что ли?
Александр Петрович ощупал правой рукой левую, побывавшую в железном захвате. Не сдержал стона. Хотел выругаться, прикусил язык.
— Растяжение, — сказал велосипедист.
Александр Петрович едва его расслышал.

Я погладил пса:
— Ага, хороший. Правда, бегемот?
— Хороший, — повторила она.
— Ты предлагаешь мне то, что у меня уже есть. То, что никто не в силах у меня отобрать. Ни ты, ни война. Это было, это мое. Это есть и сейчас, здесь. Ты предлагаешь мне купить у тебя мое же имущество?
— Я не торговка. Думай, что говоришь.
— Хорошо, не купить, взять в подарок. Какая разница? Ну да, чем еще тебе торговать, как не чужим? У тебя ведь нет ничего своего…
— Я зря трачу время, — она повернулась, чтобы идти. — Вот, лови!
Сперва мне показалось, что я поймал змею.

Почему-то он с первого раза был уверен: там, на другой стороне — февраль.
Пятый день войны.
Последний день февраля.
Он прошел мимо кустов, запорошенных снегом. Поскользнулся на подтаявшей наледи перед входом в подъезд. Внутри стояла кромешная темень: единственная лампочка не горела. Он прошел через эту темень, ни разу не оступившись. Нашарил ручку. Потянул на себя скрипучую дверь.
За дверью тоже был февраль. Сгущались сумерки, чадили развалины напротив. Ехал по дороге велосипедист — живой, живой! А в небе нарастал, стремительно приближался убийственный шелест.
— Ложись! Падай! — заорал Александр Петрович.

Так все и было. Малахов курган, стреляные гильзы на взрытых пулями брустверах окопов. Тела в траве. Сгоревший Т-72 на заднем плане. Ржавая колючая проволока. Мастер-сержант со знаменем, рядом усталые бойцы. Правда, знамя на вершине кургана в итоге установил не он, а Илюха Глущенко.
В остальном все верно.
Пальцы бионического протеза сомкнулись на древке знамени. Они хорошо видны, эти пальцы.
Алый огонек камеры под потолком на секунду погас. Вновь загорелся. Погас, вспыхнул. Алексей собрался уже уходить, но на маленьком мониторе, укрепленном на стене возле полотна, вдруг исчезла информация о картине. Вместо нее возникла короткая надпись.
Он шагнул ближе.
Десять снежинок.

— В лоб их встречать — дураками надо быть. А мы ж тобой не дураки, верно? Значит, по флангам позиции займём. Потом по старому лесу уходить будем, порознь. Деревья толстые, хоть какая-то защита. И БТРы не пройдут. Ну да, говорил уже. Давай я на правый фланг, ты на левый. Огонь без команды, каждый сам решает. Но только прицельно, наверняка.
— Да уж прицельно, — криво усмехнулся Левченко. — Ты меня за кого держишь?
— Я тебя ни за кого не держу. Фишка у меня такая — привык проговаривать.
— Нормальная фишка. Полезная.

Дай ему хоть автомат, хоть пушку — грядущую большую войну он не остановит. Вопреки здравому смыслу он втайне от Вики все же сходил в военкомат. И получил от ворот поворот: время добробатов закончилось, а в ВСУ оказались строгие критерии отбора.
Из военкомата Александр вышел в растрепанных чувствах. Смесь облегчения и досады била в голову не хуже водки с шампанским. Он брел по городу без всякой цели, пока ноги сами не вынесли его к памятному подъезду. Не задумываясь, зачем это делает, он прошел через подъезд и потянул ручку двери.

О, кровь! Вкус, без которого любой призыв звучит жалким кваканьем. Сейчас она льется в изобилии — в мою честь. Зовет, наполняет силой. Сила требует выхода.

Требует действий.

Какое-то время кровь лилась впустую. Безумное расточительство! Лишь недавно кровь стала жертвенной, начала питать меня. Некто приступил к ритуалу. Что ж, он будет вознагражден.

Я гурман. Повар изо всех сил старается угодить мне. Пикантная горчинка острой боли. Сладость мгновенного ужаса. Вяжущие нотки насильственной смерти. Неосознанное, кристально чистое угасание младенца двух дней от роду. Слаще всего кровь тех, чьи души мне не достанутся. Кровь тех, кто станет мной — другая. Тяжелая, густая, с торфяными тонами и затхлым ароматом.