Дверь,окно, ключ, замок.
Sudarina_MSI
- 522 книги

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Радикальным решением оказывается Рубикон —непроницаемый барьер, отгородивший Мордор от остального мира.
Поддерживает существование Рубикона открытие учёных и воля солдата-инвалида.
Но иногда бойцу необходима помощь.
10(СИЛЬНО)

Мне жаль, что у талантливых авторов появился такой горький повод написать рассказы для этого сборника.
Олди всегда могли достучаться до читателя. А тут талант помножен на ужасную актуальность.
События рассказов происходят не в вымышленных мирах, а здесь, сейчас, на Земле, в нашем времени.
И из-за этого художественное воздействие от прочитанного много сильнее и болезненнее, до комка в горле.
Идея, объединяющая рассказы сборника проста: свою землю будут защищать все. Простые люди — с помощью волонтерства. Хакеры — изобретая ИИ. Ученые — отгораживаясь от нападения непроницаемым барьером. Вторжению будут противостоять домовые, призраки, русалки, ангелы, призраки.
Из рассказа в рассказ кочует образ главного героя, списанного, думается, с самих авторов. Немолодой, уставший человек, испытавший на себе все тяготы эвакуации, ведущий дневник-хронику.
Вообще, неприкаянность эвакуации производит не менее сильное впечатление, чем сцены прилётов или мистика в духе Кинга.
Сильно, наотмашь, талантливо.
Мощно!
Искренне!
Реалистично!
10(ПОТРЯСАЮЩЕ)

ГЛО =Генри Лайон Олди. Дверь в зиму
Невероятная по силе воздействия темпоральная фантастика. Вдохновляющая, героическая.
И оптика очень необычная.
Одно дело читать когда твой современник заглядывает сквозь дверь куда-то в будущее. Фантастика.
А вот когда мальчишка из восьмидесятых, он же молодой парень в девяностых и мужчина в нулевых заглядывает в наше время...
совсем другое ощущение. Так как заглядывает он в февраль двадцать второго.
И вот в какой-то момент настоящее догнало события "в двери". У героя будет шанс.
10(ПОТРЯСАЮЩЕ)

Стихло.
Велосипедист был жив. Тяжело, с хрипом дышал, навалившись на Александра Петровича, продолжая выворачивать ему руку. Александр Петрович отпустил чужую куртку. Велосипедист — шестьдесят с небольшим, лицо мятое, серое от усталости и недосыпа — смотрел на спасителя. Смотрел, смотрел, смотрел. Разжал захват, начал с трудом подниматься на ноги.
Контузило, что ли?
Александр Петрович ощупал правой рукой левую, побывавшую в железном захвате. Не сдержал стона. Хотел выругаться, прикусил язык.
— Растяжение, — сказал велосипедист.
Александр Петрович едва его расслышал.

Я погладил пса:
— Ага, хороший. Правда, бегемот?
— Хороший, — повторила она.
— Ты предлагаешь мне то, что у меня уже есть. То, что никто не в силах у меня отобрать. Ни ты, ни война. Это было, это мое. Это есть и сейчас, здесь. Ты предлагаешь мне купить у тебя мое же имущество?
— Я не торговка. Думай, что говоришь.
— Хорошо, не купить, взять в подарок. Какая разница? Ну да, чем еще тебе торговать, как не чужим? У тебя ведь нет ничего своего…
— Я зря трачу время, — она повернулась, чтобы идти. — Вот, лови!
Сперва мне показалось, что я поймал змею.

Почему-то он с первого раза был уверен: там, на другой стороне — февраль.
Пятый день войны.
Последний день февраля.
Он прошел мимо кустов, запорошенных снегом. Поскользнулся на подтаявшей наледи перед входом в подъезд. Внутри стояла кромешная темень: единственная лампочка не горела. Он прошел через эту темень, ни разу не оступившись. Нашарил ручку. Потянул на себя скрипучую дверь.
За дверью тоже был февраль. Сгущались сумерки, чадили развалины напротив. Ехал по дороге велосипедист — живой, живой! А в небе нарастал, стремительно приближался убийственный шелест.
— Ложись! Падай! — заорал Александр Петрович.
Другие издания
