Дверь в зиму

Стихло. Велосипедист был жив. Тяжело, с хрипом дышал, навалившись на Александра Петровича, продолжая выворачивать ему руку. Александр Петрович отпустил чужую куртку. Велосипедист — шестьдесят с небольшим, лицо мятое, серое от усталости и недосыпа — смотрел на спасителя. Смотрел, смотрел, смотрел. Разжал захват, начал с трудом подниматься на ноги. Контузило, что ли? Александр Петрович ощупал правой рукой левую, побывавшую в железном захвате. Не сдержал стона. Хотел выругаться, прикусил язык. — Растяжение, — сказал велосипедист. Александр Петрович едва его расслышал.

Я погладил пса: — Ага, хороший. Правда, бегемот? — Хороший, — повторила она. — Ты предлагаешь мне то, что у меня уже есть. То, что никто не в силах у меня отобрать. Ни ты, ни война. Это было, это мое. Это есть и сейчас, здесь. Ты предлагаешь мне купить у тебя мое же имущество? — Я не торговка. Думай, что говоришь. — Хорошо, не купить, взять в подарок. Какая разница? Ну да, чем еще тебе торговать, как не чужим? У тебя ведь нет ничего своего… — Я зря трачу время, — она повернулась, чтобы идти. — Вот, лови! Сперва мне показалось, что я поймал змею.

Почему-то он с первого раза был уверен: там, на другой стороне — февраль. Пятый день войны. Последний день февраля. Он прошел мимо кустов, запорошенных снегом. Поскользнулся на подтаявшей наледи перед входом в подъезд. Внутри стояла кромешная темень: единственная лампочка не горела. Он прошел через эту темень, ни разу не оступившись. Нашарил ручку. Потянул на себя скрипучую дверь. За дверью тоже был февраль. Сгущались сумерки, чадили развалины напротив. Ехал по дороге велосипедист — живой, живой! А в небе нарастал, стремительно приближался убийственный шелест. — Ложись! Падай! — заорал Александр Петрович.