L'illa de la infantesa

Проблема ведь не столько в том, что окружающий мир ставит пределы воображению, как в том, что фантазия ставит пределы миру.

Молчание нарастает. Мы чувствуем это все трое. Молчание не та штука, которая рассеивается сама по себе, эта штука может тянуться всю жизнь. Среди него можно, конечно, вставить слово, можно даже перемолвиться о пустяках, но молчания это не прекращает.

Каждый отдельный миг мчался с бешеной скоростью, а дни, которые его вмещали, тянулись медленно и двигались еле-еле.

У ребёнка расстояние от «хорошо» до «плохо» гораздо короче, чем у взрослого человека.

Столько событий, такие сильные впечатления, что воспоминания детства по сравнению с ними весят не больше, чем пыль, поднятая проезжающим автомобилем, или пушинка отцветшего одуванчика, которую сдувают детские губы. И, ах, разве это не подходящий образ того, как события одно за другим развеиваются и уносятся в воздухе над тесной лужайкой нашей жизни, чтобы осесть на землю и кануть в траву?

Меня вообще расстраивала мысль, что чему-то придёт конец. Это мне совсем не нравилось, я хотел, чтобы всё, что есть, продолжалось и никогда не кончалось. Конец чего бы то ни было меня пугал.

Музыка какими-то непостижимыми путями проскользнула мне в душу и унесла меня в свои выси. Фантастическое ощущение! Дело было не только в её красоте, но и в чём-то ещё, не имеющем решительно никакого отношения ни к комнате, в которой я лежал, ни к окружавшему меня миру.

Я настолько боялся его, что сейчас при всём желании не могу мысленно воспроизвести это чувство; ничего подобного я потом никогда не испытывал. Его шаги на лестнице – это он ко мне? Бешенство в его взгляде. Складка рта, непроизвольно открывающая губы. И затем его голос. Я едва не расплакался прямо сейчас, когда пишу это, услышав его внутренним слухом.

Он всегда знал о других больше, чем они – о нём. Это было его жизненное правило, которое распространялось на всех, даже родителей и братьев. А может быть, на них – в первую очередь.

Я живу, у меня свои дети, и ради них я стараюсь сделать так, чтобы они не боялись родного отца. И у них нет этого страха. Я это знаю.

Уж если что и было на дне колодца, в который кануло моё детство, так это она – мама, моя мамочка.

— Ну а как тебе в школе? Нравится?
— Очень.
— Ну а что же там самое интересное?
— Перемены.

Дальше начинался лес, как бы обрамлённый отвесным крутым кряжем десятиметровой высоты, поросшим ельником, с торчащими из земли скалами. Здесь или в похожих местах я любил воображать себе, что это такое море, что низины – это его гладь, а горы и скалы – острова. Вот бы покататься на лодке по лесу! Понырять среди деревьев! То-то было бы здорово!

Хоть брат и любил меня попугать, я всё-таки страшно расстроился, когда у каждого из нас появилась отдельная комната и мне пришлось спать одному. Казалось бы, всё хорошо, она ведь тоже находится в доме, эта моя новая комната, но всё-таки не так хорошо, как раньше, когда брат спал рядом, прямо надо мной. Тогда я мог, например, просто спросить: «Ингве, тебе не страшно?», – и он отвечал: «Не-а, с какой стати? Чего тут бояться-то?», – и я понимал, что он прав, и сразу успокаивался.

Бегали по своей улице, или болтались где-нибудь возле дома, или садились на край тротуара, или лазили на ничейную черешню... Вот и всё. Вот и весь наш мир. Но ведь целый мир!

Эти шаткие постройки, напоминающие убогие трущобные хижины, составляют то, что я называю моим детством.

Переизбыток смыслов – бессмысленная пустота, переизбыток смыслов – пустая бессмысленность: набегая и отступая, эти волны несут с собой ту энергию, которая определяет основу нашей жизни.

Чувство есть чувство, всё равно семь тебе лет или семьдесят, это всегда одинаково важно.