Цитаты из книги Избранное

– Во гресех роди мя мати во утробе моей! Ох, грехи, грехи! Теперь вот мы по улице идем и на фонарики глядим, а как помрем – в геенне огненной гореть будем…

"Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив,  жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других."

Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился... Занавес

Настоящие таланты! Я талантливее вас всех, коли на то пошло! Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

— Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр, — сказал студент, протягивая к огню руки. — Значит, и тогда было холодно. Ах, какая то была страшная ночь, бабушка!

...нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью...

...(у нас любят многое сваливать на вежливость и приличия)...

Федотик (Ирине). Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек… Ирина. Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла… (Берет карандаши и ножичек, радостно). Какая прелесть!

Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв.

Таить в себе злое чувство против обыкновенных людей за то, что они не герои, может только узкий или озлобленный человек.

Как вот возьмешь из-под курицы яйцо, а в нем цыпленок пищит, так во мне совесть вдруг запищала...

Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите!

— Это ты, Ольга? — спросил я, оглядываясь. Я узнал её по горячему дыханию, по манере, с которой она повисла на моей шее, и даже по запаху. Припав своей головкой к моей щеке, она казалась мне необыкновенно счастливой... От счастья она не могла выговорить ни слова... Я прижал её к груди...

— ...Жизнь моя не в жизнь... Вся высохла... А главное — какая-то неопределённость: не знаешь, надеяться или нет... Поведение Ваше по отношению ко мне так непонятно, что невозможно вывести никакого определённого заключения...

...она моя и судьба её лежит на моей совести... Я увидел, что я связан с этим созданьем навеки, бесповоротно.

...при воспоминании о первом поцелуе с поэтической Оленькой закрыл глаза и зарделся, как мальчишка...

Всё, слава богу, прошло благополучно, всё устроилось, и так именно, как хотело моё сердце, даже больше, чем мог я ожидать.

Изредка он вскидывал свои любящие вопрошающие глаза на её сосредоточенное лицо... Он словно сторожил её молитву, и в его глазах светилось страстное, тоскующее желание быть предметом её молитвы.

Она была бледна, как снег, подбородок и губы ее вздрагивали, как перед плачем, глубокие глаза были полны скорби, а между тем она всю дорогу смеялась и делала вид, что ей чрезвычайно весело.

К нашему окну подошел граф с явным намерением поговорить с хорошенькой Оленькой. Мой друг говорит на трех европейских языках, но не умеет говорить с женщинами. Он как-то некстати постоял около нас, нелепо улыбнулся, промычал "мда" и отошел вспять, к графину с водкой.