– Ты теперь наш друг, Тео, – говорила девушка, – для всех нас. После спектакля мы открыли комнату и увидели Костю. «Кто играл на тарелке?» – сразу спросил он. Никто не знал, только предположили: что-то упало сверху. И тут зашёл Роджер и принёс тебя. Костя всё понял. Я первый раз видела, как он плачет. Он… Я ведь и не знала, что вы друзья. Сначала мы думали, что ты умер; потом – что ты не выживешь, но всё равно держали тебя на руках по очереди со вчерашнего вечера. А ты оказался упрямым, – она засмеялась.

Она ещё что-то говорила, но я уже не слышал. Я смотрел, как по морю ходят волны, и думал, что моя маленькая мышиная жизнь оказалась не такой и глупой. Думал, что море похоже на музыку. Такое же бесконечное и разное. И его нельзя объяснить словами.

Когда я умер, вокруг был свет. Много-много света. Я никогда не видел столько света раньше, даже под прожекторами осветительской.

И ещё пахло морем. И было очень тепло и уютно. И немного качало.

Я шевельнул головой, попробовал двинуть лапами… Ой! Больно!

Это значит… Это значит, я жив!

– Тео очнулся, – услышал я женский голос, певучий, как флейта.

Я оказался забинтован от ушей до кончика хвоста. И меня держал в тёплых ладонях человек!

– Тихо, тихо, Тео, не шевелись. Тебе нельзя двигаться.

– Где я? – спросил я.

Голоса не было. Я попытался вдохнуть через боль в рёбрах и повторил:

– Где я?..

– На пароме. Смотри, – ответила мне девушка-скрипачка (а это была она). – Смотри!

Она осторожно приподняла и придержала меня рукой.

И я увидел море. Море сияло бликами, насколько хватало глаз. Бутылочного цвета волны перекатывались, догоняя друг друга. Море дышало, изменялось каждую секунду. И оно было совсем не такое, каким я представлял его на мокрой крыше театра. Гораздо, гораздо больше. И оно было совсем живое.

– Пойдём на берег, – сказал он.

И мы шли вдоль воды, а потом назад: вышли из порта, и мне казалось, что мы уходим. Но потом мы опять вышли к морю.

Тут не было высокого парапета. Бетонные плиты уходили в воду, и волны тихо плескались в них. Потом и плиты кончились, и Костя спустил меня на песок.

– Смотри только, чтобы тебя не унесло водой, – сказал он.

Песок мокрый, лапы сразу увязли. Я взял маленький морской камешек и положил его за щеку.

Потом Костя перенёс меня на большие камни и расстелил там куртку.

– Побудем здесь немного, – сказал он.

– Ты разве не устал? Не хочешь в гостиницу? – спросил я его.

Он помолчал. А потом ответил:

– Думаешь, ты один скучал по морю?

Видите ли, в чём дело: у оперных театров есть и один недостаток. В них всегда полно людей! Для мыши, как вы понимаете, человек – не самая лучшая компания. Хотя некоторые люди не так уж плохи. В конце концов, именно они придумали оперу. И кто, как не они, бесконечно тащит в театр еду! Но под ноги им лучше не попадаться.
Оркестр внезапно смолк, осталось лишь тонкое гобойное «ля». Это настройка: сейчас все проверят, звучит ли их «ля» так же, как у гобоя. Подкрутят колки, проверят струны и клапаны… Опять тишина; все стихло, как море перед бурей.

Совсем невозможно и бессмысленно, – говорил я про себя. Но в голове всё громче звучал голос моего друга Кости: «Ты разве что можешь прыгнуть на барабан с большой высоты».

Во-первых, очень высоко. И я попаду отсюда не в тарелку, а в публику, в первый ряд. Прямо в причёску вон той даме. И её визг заглушит всё на свете; но он не заменит соло тарелки.

Во-вторых, это глупо. Я понимаю, что это будет последний мой прыжок. Очень высоко. Я просто разобьюсь, и это будет нелепо и бессмысленно.

В-третьих… В-третьих, у меня был прадедушка Магеллан.

Я стою на бортике осветительского балкона. Мне совершенно наплевать, заметят меня люди или нет. Я смотрю вниз, в оркестровую яму. И вижу маленький блестящий круг тарелки. Посередине торчит винт. Если я попаду на винт – нормального звука не получится. А если я попаду мимо тарелки, то звука не будет вообще. Просто уборщики вечером выметут из ямы дохлую мышь.

Нет, это не дело. У меня мама есть. Она меня любит! И сестра Памина, выдающаяся мышь-балерина, и брат Тамино, выдающийся искатель приключений… Я бы поклялся никогда не грызть нот, никогда не пробовать пармезана, только бы оказаться сейчас рядом со своими, в нашем тёплом доме.

Нужный момент приближался. И надо было решить. Прямо сейчас.

Я решил – нет. Нечего строить из себя героя. Я не прадедушка, я просто Тео. Тео, который мечтал увидеть море…

И ведь я увидел его!

Мой друг Костя показал мне море.

Настоящее море.

Настоящий друг.

– Это что, мышь? – шепнул один осветитель другому.

Я не помню, как оттолкнулся от балкона. Я лечу. Я лечу как во сне и вижу, как дирижёр замахнулся палочкой, чтобы показать тарелке вступление; палочка опускается медленно-медленно; и дирижёр раскрывает глаза от ужаса: в яме на месте ударника никого нет! И ещё я вижу, как маленький блестящий круг тарелки становится всё больше, больше, всё ослепительней, и наконец он становится размером с весь мир.

«А всё-таки я видел море», – подумал я.

И дальше я уже ничего не думал.

…И вот что я подумал.

Костя больше меня в пятьсот раз. У него нет хвоста, нет таких усов, как у меня, нет лапок. Зато есть огромные ноги и руки. У него нет мягкой серой шёрстки, как у меня; и при этом страшная чёрная шерсть на голове, всегда непричёсанная.

При этом никто из мышей никогда не понимал меня так, как Костя. Человек.

Мы сидели так долго-долго, пока небо не начало светлеть. А потом пошли домой.

– Спасибо, – сказал я Косте.

– Это тебе спасибо. Спасибо за то, что я здесь не один.

Я долго думал, спрашивать его об этом или нет. А потом всё же спросил:

– Скажи, Костя. Ты ведь хотел пойти ужинать с этой девушкой вместе, да? Ведь она сама позвала тебя. Почему ты не пошёл?

– Потому что она позвала меня из вежливости, – ответил он. – У меня отличный слух, и я различаю, когда зовут из вежливости и когда по-настоящему. Из вежливости – ещё хуже. Это во-вторых.

– А во-первых?

– А во-первых, я хотел пойти с тобой.

И мы пошли. Совсем стемнело, и Костя безбоязненно посадил меня себе на плечо. Я мог бы спросить, куда мы, но чувствовал, что не надо.

Мы шли и молчали. Долго. Шли и шли. Мне даже показалось, что мы заблудились. Но я всё равно не стал ничего спрашивать.

Потом новый запах стал очень сильным; но под ногами всё ещё был асфальт. И впереди, за огнями фонарей – темнота.

А потом Костя облокотился на перила и сказал мне:

– Смотри.

Было очень темно, только несколько огней вдалеке. Сбоку от меня были сложены тяжёлые канаты, один из них обмотан вокруг низкого чёрного чугунного столба. Он называется кнехт, я знаю.

Рядом, сразу за перилами – огромный белый дом, какой-то странный. Я не сразу понял, что это корабль.

В этот дом-корабль снизу тихо плескалась чёрная вода. Вода была и дальше, за кораблём. И ещё дальше, и ещё. Вдалеке видны были огоньки-точки судов, стоящих на рейде.

Я никак не мог подумать про себя это слово, пока Костя не произнёс его вслух.

– Вот твоё море, Тео.

– Большое, – ответил я.

Просто чтобы что-нибудь сказать.

Наверное, я должен чувствовать восторг? Или счастье? Или… Ну, хотя бы какая-то мысль о море должна прийти мне в голову?

Но вместо всего этого я думал: какое же чудо, что среди людей у меня есть друг. Такой друг, который не спал всю ночь и после перелёта и репетиции не пошёл в гостиницу ужинать с симпатичными девушками.

А пошёл со мной.

А ещё я раньше не знал, что оркестр иногда играет сам по себе, без спектакля. Не опера и не балет – просто музыка. Костя объяснил мне: в нашем театре иногда проходят симфонические и камерные концерты. Камерные – небольшие, значит, когда не весь оркестр, а только несколько исполнителей.

Если просто музыка, а не спектакль, тогда не делают выразительных декораций, артисты не разыгрывают драматических сцен; можно сказать даже, что смотреть тогда не на что. И всё же ты видишь разные картины, воображаешь себе целые истории… Музыка всё равно о чём-то тебе говорит, рассказывает что-то и показывает.

Иногда от неё хочется прыгать и размахивать хвостом, иногда – закрыть глаза и мечтать, а бывает (у меня очень часто бывает), что хочется плакать. Я не могу понять, почему. И ещё бывает, что мне музыка кажется весёлой и праздничной, а Костя, например, говорит, что она трагическая. Мы с ним часто не сходимся.

И ещё Костя говорит, что так бывает. Что в музыке много всего, она как волшебный кристалл: одному слушателю поворачивается одной стороной, а другому – другой. Зависит от того, о чём человек думает в этот момент.