Леди Полночь

— Ты добра так же, как и красива, - сказал он, слова звучали как заученные.
— Я знаю, что ты думаешь, будто не можешь доверять смертным. Но я не предам тебя.
Во взгляде, которым он посмотрел на неё, не было ничего заученного.
— Я имел в виду именно это, когда говорил, что ты прекрасна. Я хочу тебя, и Киран не против.
— Ты хочешь меня?
— Да, - просто ответил Марк, и Кристина посмотрела в сторону, неожиданно осознав, как близко было его тело. Форму его плеч под пиджаком. Он был привлекателен как фейри, с каплей внеземного, как блеск серебра луны на воде. Он не выглядел страстным, но она видела его, целующего Кирана, и поэтому знала лучше.
—Ты не хочешь быть желанной?
В другие времена Кристина бы покраснела.
— Это не тот вид комплиментов, который нравится смертным женщинам.
— Почему? - спросил Марк.
— Потому что это звучит, будто я вещь, которую ты хочешь использовать. И когда ты говоришь, что Киран не против, это выглядит, будто он не против, потому что я ничего не значу.
— Это очень по-человечески, - сказал он, - ревновать тело, а не сердце.
Кристина глубоко изучала фейри. Это правда, что неженатые фейри, независимо от сексуальной ориентации, придавали совсем малую ценность физическому влечению, однако, больше ценили эмоциональную преданность. Мало кто давал клятву из-за секса, все это делали из-за настоящей любви.
— Видишь ли, я не хочу тело без сердца, - сказала она.
Он не ответил, но она могла прочесть его взгляд. Если она скажет хоть слово, она будет обладать Марком Блекторном в какой-то степени. Это было странное открытие, даже если она не хотела того, что он предлагал. Но если бы он предложил больше - хорошо, было время, когда она думала, что больше никого не захочет.
Было приятно узнать, что это не правда.

— Как ещё я могу увидеть тебя? – проговорил он, прижимая Марка к стене.
Между ними оставались миллиметры; это было близко и горячо. Марк поймал себя на сдавленном вдохе, и не только из-за того, что его резко прижали к стене. Гнев волнами кипел в Киране, и он чувствовал их; они крутились в нём, глубоко там, где когда-то холодные воды фейри остудили его сердце.
— Я не могу войти в Институт, даже в Святилище, если я там покажусь, меня убьют. Ты хочешь, чтобы я проводил здесь целые ночи, ожидая, снизойдёшь ли ты до встречи со мной?
— Нет, - ответил Марк, как раз когда Киран ещё больше вжал его в стену, задвигая колено между ног Марка.
Его слова сочились диким гневом, но руки на теле Марка были знакомыми: тонкие, холодные пальцы, которые расстёгивали его рубашку, скользя по коже.
— Нам нельзя видеться, пока всё это не закончиться.
Глаза Кирана вспыхнули.
— И что тогда? Ты добровольно вернёшься в Охоту ради меня? Не держи меня за идиота. Ты всегда её ненавидел.
— Но я не ненавижу тебя, - отозвался Марк.
Гардероб пахнул так, словно миллионы запахов духов, смешанные вместе: облитые одеколоном куртки и плащи щекотали ему нос. Это были искусственные запахи, ненастоящие: фальшивая тубероза, фальшивый жасмин, фальшивая лаванда. Ничего из мира примитивных не было настоящим. Но разве в мире фейри всё реальней?
— Не ненавидишь меня? – холодно повторил Киран, - Какая честь. Я польщён. Ты хотя бы скучал по мне?
— Я скучаю по тебе, - ответил Марк.
— И я должен верить этому? Помни, полукровка, я прекрасно знаю, что ты можешь врать.
Марк посмотрел Кирану в глаза. Он видел бушующий шторм в них, но за ним прятались два маленьких как звёзды на бескрайнем небе мальчика, которые скрывались ото всех под одеялом. Они были одного роста; ему нужно были лишь немного поддаться вперёд, чтобы коснуться губ Кирана.
Принц фейри замер в напряжении. Он не двигался, но не из-за безразличности, а из-за того, что он колебался. Руки Марка оказались на лице Кирана, и тогда он двинулся. Киран устремился вперёд с такой интенсивностью, что голова Марка ударилась об стену.
На вкус Киран был как кровь и холодное ночное небо, и на секунду Марк оказался свободно летящим с Охотой. Ночное небо было его дорогой к завоеваниям. Он скакал на серебристо-белой лошади, сотканной из лунного света, по дороге из звёзд. Окружённый криками и смехом, он прорезал путь сквозь ночь, которая открывала мир его пытливым глазам. Он видел места, которые были недоступны людям, скрытые водопады и тайные тропы. Он останавливался отдохнуть на вершинах айсбергов и гнал свою лошадь по пене водопадов, и белые руки водных нимф тянулись к нему. Он оказался, лежащим с Кираном в траве высоких Альпийских лугов, рука в руке, они считали миллиарды звёзд.
Киран отстранился первым.
Марк тяжело дышал.
— Была ли ложь в этом поцелуе?
— Нет, но, – Киран выглядел задумчивым, - все эти звёзды в твоих глазах из-за меня или Охоты?
— Охота полна триумфа и боли, - ответил Марк, - но ты помог мне увидеть в ней великолепие, не только боль.

Джулс опустил руки с лопаток на ее бедра. Она вздрогнула: странное, но приятное чувство. Эмма как-то раз слышала от примитивных что-то о бабочках в животе: она считала это чем-то неприятным, когда чувствуешь, будто кто-то порхает в кишечнике. Но сейчас она чувствовала этих самых бабочек абсолютно везде. Они трепетали на ее коже и под ней, посылая приятные мурашки вверх-вниз по всему телу.
Эмма начала обводить пальцем по его запястью: Д-Ж-У-Л-И-А-Н, Ч-Т-О Т-Ы Д-Е-Л-А-Е-Ш-Ь?
Но он, казалось, этого не заметил. Впервые он не понял их тайный язык. Эмма остановилась, смотря снизу вверх прямо в его глаза. Джулс увидел в ее глазах мечтательность, несобранность. Он запустил свою руку в ее волосы, пропуская их сквозь пальцы. Эмма почувствовала, будто каждый отдельный волос был живым проводом, подключенный к ее нервным окончаниям.
— Когда ты спустилась вниз по лестнице сегодня вечером, - сказал он, его голос был густым и низким, — я думал о том, что мне следовало бы нарисовать тебя. Изобразить на холсте цвет твоих волос. Что, если я бы и взялся за это, то я должен был бы использовать титановые белила, чтобы получить нужный цвет, что бы показать, как они ловят свет и почти пылают. Но это бы не сработало, правда? Ведь они не какого-то определенного цвета. Твои волосы … они не просто золотые: они янтарные, рыжевато-коричневые, карамельные, они цвета пшеницы и меда.
Обычная Эмма попробовала бы отшутиться. Она сказала бы: «Ты так говоришь, будто это хлопья для завтрака». Нормальная Эмма и нормальный Джулиан посмеялись бы. Но это был другой Джулиан; это был Джулиан, которого она никогда не видела, а Джулиан с выражением вырезанным на элегантной кости его лица. Она почувствовала волну отчаянно желания, потерянного в его взгляде, в изгибах его скул, челюсти и неожиданной мягкости его рта.
— Но ты никогда не рисовал меня, - прошептала она.
Джулиан ничего не ответил. Он выглядел измученным. Его сердце бешено колотилось: в три раза быстрее, чем раньше. Она могла видеть это на его шее. Его руки были сомкнуты; она поняла, что ему нужно было держать ее на месте, чтобы она не двинулась ни на дюйм ближе. Пространство между ними было нагрето, наэлектризовано. Его пальцы покоились на ее бедрах. Его другая рука скользнула вниз по ее спине, медленно, скользя вдоль ее волос, пока он добирался до голой кожи, где задняя часть платья опустилась вниз.
Он закрыл глаза. Они перестали танцевать. Они стояли тихо, Эмма едва дышала, Джулиан руками двигался по ее спине. Он касался ее тысячу раз: пока они тренировались, пока они воевали или имели тенденцию залечивать друг другу раны. Но... Он никогда не прикасался к ней так.
Он казался кем-то околдованным. Кем-то, кто знал, что он был под чарами и боролся с этим каждым нервом и клеткой своего тела, удары страшной внутренней борьбы стучали в его жилах. Она могла чувствовать его пульс через его руки, своей кожей голой спины.
Она пододвинулась к нему еще немного, буквально на дюйм. Он ахнул. Его грудь вздымалась напротив ее, чувствуя выпуклость ее груди через тонкий материал платья. Ощущения ударили ее, как электричество. Она не могла думать.
— Эмма, - сказал он сдавленным голосом. Его руки дернулись, резко, словно его ударили ножом. Он потянул ее. Притянул к себе. Ее тело столкнулось с его. Толпа казалась чарующим светом и ярким цветом вокруг них. Его голова опустилась к ее - они дышали в унисон.

Глаза Джулса искали ее глаза; что бы он там ни увидел, это подтолкнуло его принять решение. Он взял ее руки в свои и завел их за спину, чтобы она обняла его. Эмма не ожидала такого, поэтому, покачнувшись, ударилась подбородком о его плечо. Неловко. Это была первая неловкая вещь с тех пор, как они стали парабатаями.
Эмма почувствовала его теплое дыхание напротив ее щеки, и его руки, такие теплые на ее лопатках. Повернув голову, она услышала биение его сердца: быстрое и неистовое. Потянув руки вверх, она оставила их на его шее. Джулс был выше нее, поэтому ее руки легко запутывались в волосах на его затылке.
Эмма и раньше прикасалась к волосам Джулиана, она считала их невероятно мягкими цвета теплой осени. Проведя ладонью по их длине, Эмма почувствовала резкий вздох Джулиана.
Подняв глаза, она увидела его бледное лицо, глаза опущены, а ресницы такие длинные и темные, что их тень веером легла на его скулы. Он кусал губу. Он всегда так делал, когда нервничал. Эмма могла заметить вмятины, оставшиеся на нижней губе от его зубов.
Если бы она поцеловала его, то каков бы он был на вкус? Как кровь, или гвоздика, или все вместе? Пряный и сладкий? Горький и горячий?
Эмма заставила себя забыть об этом. Он был ее парабатаем. А парабатаи, если верить закону, - не предназначены для поцелуев.