Поки

“Что ты будешь делать с этими рыбами?” — спросил наконец пок постарше.
“Полагаю, что я их съем, — ответил старик. — Думаю, Эку и Сору составят мне компанию”.
“Ты съешь их живыми?”
“Нет, это уж точно”, — усмехнулся Пека.
“А разве… обязательно… их надо… съесть?” — нерешительно спросил один из поков постарше.
Пека внимательно поглядел на него, подумал немного, а затем серьёзно сказал: “Видишь ли… В природе давно уже заведено так, что одни живые существа едят других. Одни едят растения, другие мясо, третьи — и то, и другое”.
<…>
Старик замолчал. Поки слушали его очень внимательно.
“Ах, значит, таков закон природы”, — произнёс затем задумчиво старый пок.
“К сожалению, это так”, — подтвердил Пека.
“Выходит, я поступил несправедливо по отношению к своему другу журавлю, — задумался пок. — У меня была знакомая мышь, она всегда очень спешила и была вечно голодная. Мы с ней иногда беседовали. Ну и во время одной из бесед явился мой приятель журавль и съел её. Моментально. После этого мне расхотелось дружить с журавлём”.
<…>
“А что поки едят?” — поинтересовался Пека.
“Понимаешь ли, с нами такое дело, что когда мы становимся в воду, то в нас прямо по ногам поступают пища и сила”.

Однако Пека никак не мог упокоиться. Он взял большой мешок, лопату и отправился в весенний лес в одном только ему известном направлении. Верные поки последовали за ним. Только Эку и Сору остались сторожить дом.
Домой Пека вернулся с мешком, полным молодых побегов. Тут были и шиповник, и чайная роза, и собачья роза, и боярышник, и еще многое другое. Не с пустыми руками шли и поки. Они несли саженцы, обложенные сырым мхом.
Поки еще толком ничего не знали, но догадывались, к чему все идет. Они понимали – то, что они делают, в свое время принесет плоды. Наверное, Пека создавал ДОМ…
Наступила осень. Старания жителей лесного хутора увенчались успехом. Дом был едва заметен – настолько он зарос.
Пека окончательно соединил свою жизнь с поками и слился в единое целое с природой.

На столе сидела кочка и изучала трубку Пеки. Трубка для этого пока и в самом деле была вещью диковинной. Необходимо было изучить и кисет. Кисет был похож на старую морщинистую жабу, пристроившуюся возле пепельницы. Пок развязал кисет и сунул в него свой любопытный нос. Этого ему не следовало делать. Он тут же отдернул нос, откинул голову, раскрыл рот, зажмурил глаза и так чихнул, что от его кафтанчика оторвалось несколько травинок.
«Будь здоров! – скал Пека. – Это у тебя замечательно получилось.»
Смущенный пок едва успел кивнуть в ответ и снова чихнул.
«Да», - смутился он еще больше, спрыгнул со стола и выбежал из дома. За дверью раздался еще один чих.

Во дворе они увидели совсем маленький домик, до середины заросший травой. Такой домик в самый раз подошел бы для жилья какому-нибудь поку. Но в домике жил вовсе Эку. Эку оказался первым живым существом, которого они здесь увидели. Пок, заглянувший в домик первым, встретил взгляд больших и немного испуганных глаз собаки. Как же собаке не испугаться, если на пороге его дома возникает живая кочка?
Когда Эку раскрыл пасть, чтобы по привычке гавкнуть, эта кочка опустила на его черный нос маленькую руку и заговорщически произнесла: «Тсс!»

«Ну что, все собрались…» - начал было Пека, как вдруг в доме послышалось непонятное шебаршение. Пека пошел посмотреть, в чем дело, и к своему величайшему изумлению обнаружил, что шебаршение раздается из печки. Пека быстренько распахнул печную дверцу – и надо же! Там был вымазанный с головы до ног сажей маленький пок!
«Кто-то закрыл дверку, пока я возился наверху», - с обидой сказал пок.
«Что же это такое, - расстроился Пека. Ну зачем ты полез наверх?»
«Там был какой-то шум, и я решил посмотреть, что это за шум…»
«И что же это был за шум?»
«Я, кажется, должен перед ней извиниться… Там сидела ворона, которая хотела погреться на трубе…»
«На трубе?»
«Ну да, на трубе». И я, кажется, сильно ее напугал, потому что она крикнула даже не «карр», а «кырр», как будто этот крик вылетел у нее из живота.»
«В таком виде, как сейчас, ты можешь напугать и зверя покрупнее.»
Поки захихикали, и у драильщика с верхотуры тоже рот растянулся до ушей.