Я видела столько лиц отчаяния, сколько не видел ни один священник. Я видела столько боли, сколько никогда не увидит ни один врач хосписа. Но я видела и столько надежды, сколько никогда не увидит ни один реабилитационный центр.

Проще было бы тупо найти новых, свободных от памперсов и детских садов друзей, и оставить свои безуспешные попытки угнаться за их бесконечным размножением...

В такие моменты мне казалось, что вместе мы способны свернуть горы, переплыть океаны, при этом влюбляясь друг в друга больше и больше. Раньше я не знала, что это вообще возможно, что можно любить так сильно, так безоговорочно, так доверять каждому его шагу.

— Ну что, все готовы отведать моей лазаньи? Правда, вероятнее всего, придется есть ее вместе со стеклянной формой, вы же не против?

— Проходите, у меня тут непримиримая война с лазаньей, — бросила я ему из кухни.
Эта мерзкая тварь срослась с формой для выпечки и отдираться не собиралась.

— Мы бессмертны, Ник, — спокойно сказала она, перерезая себе горло.

Мне хотелось и плакать, и кричать, и смеяться, и перебить всю посуду и мебель вокруг, и переехать всех на танке, и.… обнять весь мир. Это наше проклятие и наше благословение. Наша боль и наша сила.

Если бы я мог выбрать между самой яростной ее истерикой и этим умиротворенным, не выражающем никаких эмоций видом Спящей красавицы, я бы предпочел всю жизнь жить с ней как на пороховой бочке, лишь бы никогда не видеть этого.