The Poetics of Space

Эта достаточно необычная книга посвящена изучению "образов счастливого пространства". Необычная потому что непросто выделить её жанр. Это частью трактат по феноменологии, частью исследование о поэзии, частью и вовсе напоминает мистические сочинения. Всё вместе получилось замечательно, хотя и совершенно неровно. Первые главы, посвящённые дому, сильнее и основательнее последующих; книга по мере прочтения начинает немного напоминать сборник эссе, а не цельный труд. Читается она легко и интересно и, пожалуй, будет интересна всякому, кто так или иначе сообщает своё существование с творчеством как таковым, в чём бы оно не выражалось. Плюс эту работу можно назвать настольной книгой интроверта. Львиная её доля посвящена обсуждению закрытости как таковой, как стремлению сохранить безопастность, уют, независимость внутреннего мира. Много и хорошо сказано о ценности грёзы и одиночества для развития личности. Ну а дальше - целый калейдоскоп: о чердаках и подвалах, о миниатюрных домах, об углах, раковинах, шкафах, шуфлядах, гнёздах и так далее. Материалом исследования в основном служит поэзия - от Бодлера до Мишо, избранные примеры часто бывают квазисубъективными, но таков избранный метод. Одним из основных достоинств книги является то, что она даёт право гражданства в республике мышления многим вещам незаметным и незначительным - от наших грёз до скорлупки ореха.

По правде говоря, всякое позитивное исследование низводит превосходную степень до сравнительной. Чтобы проникнуть в царство превосходной степени, надо оставить позитивное и перейти к воображаемому. Надо слушать поэтов.

Отдельное спасибо хочется сказать автору за нередкие здесь фрагменты из Оскара Милоша и за знакомство с Максом Пикаром.

Что Башляр, что Юнг - а они оба ищут, кажется, одно и то же, хотя и разными путями, - оба завораживающи и суггестивны в теории, то есть в пересказе, и раздражающе, невыносимо скучны на практике - так же, как нам бывают скучны пересказы чужих снов (а то и хуже - чужие размышления вслух по поводу собственных снов). Тем не менее, Башляр > Юнг - именно потому что феноменолог и работает с образами как таковыми, а не пытается выстроить из них стройную знаковую систему, где на всякое означающее найдется своё означаемое и всё сводится, по сути, к трудностям перевода.
Впрочем, книжечка эта, как ни крути, меня стимулировала - в Башляровых же терминах - так что, в его же системе ценностей, свою задачу она выполнила

Когда художники жаловались Леонардо да Винчи на недостаток вдохновения, мэтр советовал им задумчиво взглянуть на трещины в старой стене. Другими словами, он предлагал им воспользоваться наиболее действенным средством борьбы против творческого бессилия — грёзой. Существуют, однако, характеры, для которых блуждания по лабиринту извилистых линий, по желобкам в причудливой лепнине, или по морозным узорам стекла представляют собой полноценные путешествия, во время которых на них нисходит совершенный покой, «обретающийся где-то на границе бытия и небытия».

Такого рода путешествиями-сновидениями полнятся страницы книг великого мечтателя и книгочея Гастона Башляра, неутомимого исследователя человеческого воображения, космических образов и психологии грёз. Этот философ сумел стать современным в истинном значении этого слова, изъяв из своих работ основной компонент культуры двадцатого века, а именно — тревожность. Возможно, впервые на протяжении всей истории западной мысли мы имеем дело с явлением, которое кажется невозможным, настолько мы привыкли к темному характеру мышления; перед нами, не что иное, как философия счастья. Вот один пример: обращаясь к «мрачной», потаенной жизни бессознательного, Башляр утверждает:

«Прежде мы отмечали, что бессознательное всегда имеет жилье. Следует добавить, что это уютное, счастливое житье. Бессознательное живет в пространстве своего счастья... Нет таких интимных тайн, которые бы не привлекали, а отталкивали. У всякого внутреннего пространства есть своя сила притяжения... Блаженство — их неизменное состояние».

Исследованию этих «внутренних пространств» и посвящает Гастон Башляр свои книги (следует написать « счастливые книги »), видимо, будучи не в силах устоять перед их невероятным притяжением.

Движение мысли философа можно охарактеризовать как переход от космического к человеческому, хотя Башляр никогда не терял человека из виду. Достаточно взглянуть на названия из так называемого пятитомного исследования стихий: «Психоанализ огня», «Вода и грёзы», «Воздух и сновидения», «Земля и грёзы о покое», «Земля и грёзы воли». Эти названия открывают нам истинный дух философии Башляра, который можно определить словом, на первый взгляд далеким от философии, словом «поэзия». Именно поэзией проникнуты страницы его книг, и дело даже не в том, что Башляр в своих работах обильно цитирует поэтов, получая от этого явное удовольствие преданного читателя. Сама форма, принцип, по которым строятся размышления философа, являют собой поэтический стиль письма, где образ доминирует над метафорой , а воображение над здравым смыслом . Перед нами — феноменолог воображения.

Книга «Поэтика пространства» как ни одна другая раскрывает нам поэзию башляровского мироздания. Башляр предпринимает кропотливое исследование образов пространства человеческого обитания, или, более кратко, — образов дома . Оглавление книги говорит за себя: «Дом от погреба до чердака. Чувство хижины», «Дом и вселенная», «Ящик, сундуки и шкафы», «Гнездо», «Раковина», «Углы»... В центре внимания философа — функция обитания и все то причудливое и фантастическое, что рождается из нее. Он приглашает читателей в неведомые края, за пределы не только рассудка, но и памяти, где человек встречается с космосом лицом к лицу. Потайные комнаты, подвалы, чердаки, закутки, шкафы, шкатулки, раковины, гнезда... Бесконечная череда особых мест, в которых соседствуют два основных психологических мотива — одиночество и защищенность . Размышления о вещах незначительных, незаметных, недоступных вечно спешащему взгляду постепенно приводят читателя в зыбкий мир метафизики, к диалектике внешнего и внутреннего, маленького и большого, закрытого и открытого. Сколько фантастических идей рождается из такого простейшего образа, как открытая, закрытая или полуоткрытая дверь!

Книга Гастона Башляра не заканчивается, она — закругляется, рассматривая понятие «круглое» применимо к птице, дереву, жизни. «Жизнь — круглая» — таков сказочный догмат, остающийся с читателем надолго после того, как закрыта последняя страница...

Русские читатели, любители поэтических грёз и пространных исследований законов воображения, не избалованы книгами Башляра, которые терпеливо ожидают покупателя в букинистических лавках, или дремлют в укромных пыльных закутках публичных библиотек. Следует признать, что эти места идеально подходят для башляровских трудов, однако как быть с желанием эти книги читать? Поэтому переиздание «Поэтики пространства» издательством « Ad Marginem » — довольно неожиданный подарок, а новый перевод, сделанный Ниной Кулиш, — невероятно хорош. Легко почувствовать, что найденные ею слова — самые верные, нужные, необходимые, что других слов просто не может быть. А ведь слова — это тоже места обитания, в которых возможно жить, любить, мечтать... Вот пространная цитата о «словах», как функции обитания поэтов, которой можно закончить эту рецензию:

«Слова — я часто представляю их такими в моем воображении — не что иное, как маленькие домики. У которых есть погреб и чердак. Здравый смысл пребывает на первом этаже, он всегда готов заняться «внешней торговлей», поскольку ему легко общаться с окружающими, с прохожим, который никогда не бывает мечтателем. А подниматься по лестнице в домике-слове — значит переходить от одного отвлеченного смысла к другому, еще более отвлеченному. Спускаться в погреб — значит мечтать, теряться в бесконечных туннелях неясной этимологии, искать в словах какие-то мифические сокровища. Подниматься и спускаться внутри слов — в этом вся жизнь поэта».

Возможно, следует добавить, и философа тоже?

В состав книги входит два самостоятельных произведения, но фактически объединенных одной концепцией. И если Бергсон исследовал процессы творческой эволюции полагаясь на научные факты, то Башляр находит упоение в другой плоскости; в данном случае, французский философ оставив научные изыскания предался безудержному полету фантазии, трактуя основные постулаты феноменологии на новый лад; вдохновлением можно считать произведения Рильке, Бодлера, Рембо, которых автор не единожды упоминает на страницах своего исследования. "Поэтика пространства" - это истинная феноменология духа жилища, когда человек и его дом отождествляются. Творческий порыв произведения "Пламя свечи" - это огонь свечи, вертикальность пламени.
Башляр плавно развивает тему, не сдерживая себя простыми философскими рамками, затрагивая тему эстетики, поэтического мировоззрения; это даже не научный труд, это рассуждения писателя, уединившегося в уютном кабинете, когда за стеной дома бушуют февральские метели, и бодрствующего под светом настольной лампы над величайшими творениями поэзии.

Знаменитый французский критик науки, автор понятия "эпистемологического разрыва" и неутомимый апостол динамичной рациональности Гастон Башляр, несмотря на ярую нетерпимость к "реалистическому мышлению" и защиту чистоты научного языка от скверны "эпистемологических препятствий" (также понятие Башляра, подразумевающее под собой сразу и контрпродуктивную интуицию в сфере обыденного знания, и инерционность психологических привычек, и метафоричность общеупотребительного языка, искажающего своей упрощающей образностью внеположные объекты научного мира, требующего своего независимого языка описания - всё то, что прерывает гносеологическую функцию), как ни странно, уделил большую часть своей творческой жизни психоаналитическому анализу грёз воображения, обширным экспозициям образов материальных стихий и восхищающему своим стилем и размахом феноменологическому описанию внутренних переживаний пространства. Данный факт не должен удивлять своей парадоксальностью, так как последняя может возникнуть лишь при беглом просмотре трудов ученого и сопоставлении оных с заслугами их автора.

Прочитав "Поэтику пространства", ставящую себе целью рассмотрение образов пространства на эмпирическом поле литературы, развеется любое сомнение в истинности рационалистического фундаментализма философа. Башляр в качестве метода избирает именно феноменологические дескрипции "чистых" образов воображения как они есть сами по себе, совершая гуссерлианское "эпохе". Вопреки наложенным запретам на интерпретации образов пространства глубинной психологией, на психоаналитические выкладки и на апелляцию к некоему замыслу автора (по Башляру всё это не имеет никакого отношения к интересующим его продуктивным образам пространства, являясь "негативизмом", сведением творческой силы образов к упрощенческому концептуализму - "ониризму в малой проекции"), автор "Поэтики пространства" не просто ограничивает выбранный метод феноменологии образов как проявление избыточности воображения - он накладывает запрет, попутно эксплицируя квазитабуированные интерпретации. Метод Башляра - метод интеграционный, а не исключающий. Используя хрестоматийное фрейдистское вскрытие, скажем, что самим фактом отрицания вытесняемого Башляр указывает - в его случае, благодаря научной честности - на факт правомерности присутствия вытесняемого. Иными словами, в ходе зачистки метода, Башляр дает читателю полиперспективное толкование того или иного образа пространства. В качестве примеров последних автор поднимает богатый запас литературных миниатюр от Анри Боско, Бодлера, Андре Лафона, Жоржа Спиридаки, Рене Казеля, Рильке, Сен-Поля Ру, Робине, Жюля Сюпервьеля и многих других, соударяя рационалистическое остриё теории с аморфной громадиной литературы, на выходе получая археобразы защиты, убежища, укрытия ("яшик", "гнездо", "раковина", "углы" и проч.), которые Башляр, будучи предтечей структурализма, дополнительно разводит по парам "дом-вселенная", "дом-городская квартира", "хижина-замок", "погреб-чердак" и т.д. Башляр различает и систематизирует, основываясь на принципах бинарной оппозиции, проводя смыслопорождающие связи по вертикали и по горизонтали, и полному исключению авторской интенции. Рассматривая продукты поэтического воображения как независимую продуктивную сущность, Башляр напоминает о "кардинальном различии между абсолютным образом, который творит себя сам, и постидеальным образом, который является лишь компактным изложением мыслей и не стремится стать чем-то большим".

В "Поэтике пространства", таким образом, налицо те обстоятельность и строгость, которые присуще научному подходу, лишь "увлажненное" выразительными оборотами и "плавностью течения" письмо как бы затушевывают аскетично "сухой" стиль, присущий второй половине двухполюсного творчества Башляра. Но следует ли этот текст требованиям, выдвигаемым самим Башляром? И да, и нет. Да, так как Башляр, как сказано выше, действительно старается не использовать "позитивистских" наработок, так или иначе касающихся анализируемых креативных прото-образов, например, "гнезда" и "раковины" (орнитология и конхиология соответственно), "это не наше дело" - воздерживается от непроизвольного вторжения Башляр. Нет, так как в то же время своей дотошностью в переборе эмпирического материала, своей непреклонностью в приложении метода, воинствующий рационалист недвусмысленно даёт понять, несмотря на отстаиваемую им самим автономию воображаемого регистра, что именно рациональное способно объяснить иррациональное, и никак не наоборот. Только научный разум понимает не только себя, но способен понять и распутать сферу грёз и фантазий.

Философ и метафорист Гастон Башляр не прост в прочтении, потому что препарировать поэзию при этом восхищаясь её животрепещущим естеством непросто. И все же он это делает. И я вместе с башляровской «Поэтикой пространства» вдоль и поперёк прошла по земле, с её горизонтальностью и опорой, силой тверди и земными дворами, домами, углами, деревьями, гнёздами, раковинами, всем, что предоставляет, так либо иначе, ощущение жилища и круга, который защищает и хранит.

Дальше вместе с ним же пустилась в изучение «Психоанализа огня», пропустив через себя мысли, образы и грёзы этой обжигающей и саморефлексирующей стихии, ощутив вечность саламандровых трансформаций, сгорев в синем пламени, взметнувшемся до небес, преобразовалась из пепла возрождённым фениксом.

Испытала на себе воздушные разнонаправленные потоки, опознала в себе высоту и непривязанность к земле, как сосна на вершине скалы вместе с разбором ницшеанских метафор, оседлала ретивых коней всех ветров, умчавшись Туда, где обитает божественная пустота и чистота.

И отдала дань медленному и поступательному погружению в «Воду и грёзы», в которых Гастон музицирует вместе с гласными, исходящими из водной стихии, что позволило мне тоже включиться в эту игру и написать стихо-рецензию.

Во-да… ву-ду…ви-ды… ди-вы…
Велеречие… влага… viva…
Чистота, прозрачность мира…
В Лету канувшая лира…
Отражение Нарцисса
В глади сладкой – тайна приза
Глубины… Глаза вбирают
Грёзу красоты бескрайней…
Бездна сновидений долгих…
Звёзды в озере безмолвном…
И русалок ритурнели
В стихиальной колыбели
Вод изменчиво-извечных…
ВО-ДА! – возглас безупречный…

Что для Гастона Башляра ключ к поэтическому?

• Воображение. Которое – почти что божественное провидение, к причастию которого допускаются проникновенные в суть грёзотворчества. Цитируя Бахофена, Башляр солидарен с ним в том, что «гласная «я» — это гласная воды, фонема сотворения водой, что «а» — это первоматерия, первая буква вселенской космической поэмы, буква, обозначающая отдых души в тибетской мистике».

  Философ, который преклоняется перед поэтами, считая их истинными феноменологами бытия, ставит воображение на пьедестал, полагая, что оно не только и не столько создаёт внутри своего мира образы реальности, сколько созидает новые образы, преломляясь через восприятие внешнего, творя иномирье. Именно потому поэтический образ всегда несёт в себе закодированный динамизм, который выявляется и проявляется через поэзию тем или иным способом, оплодотворённый и раскрытый благодаря чуткости таланта сонастроенности на макрокосм воображения.

  И вообще, Гастон Башляр постоянно педалирует мысль о первоначальной целостности и нерасчлененности человеческой деятельности:

  «Еще до всякой культуры мир лихорадочно грезил. Выходя из земли, мифы разверзали озера для того, чтобы земля, очами озер, гляделась в небо. Предопределенные безднами вздымались вершины. Мифы сразу же находили человеческие голоса, обретали человеческий голос, грезящий о мире своих грез. Человек выражал землю, небо, воду. Человек был словом этого макроантропоса — чудовищного тела земли. В космических грезах земли мир был телом человека, смотрел глазами человека, дышал грудью человека, говорил голосом человека».

  По мнению Башляра, в области воображения поэтические прозрения отождествляют себя и могут классифицироваться в зависимости от того, связаны ли они с огнем, воздухом, водой или землей. Г. Башляр цитирует работу Лессия «Искусство долгожительства»: «Сны желчных людей — огонь, пожары, войны, убийства. Сны меланхоликов — погребения, гробницы, призраки, могилы. Сны человека слизи (флегматиков) — озера, реки, наводнения, сны сангвиников — полеты птиц, праздники, концерты».

  Читая исследования поэзии Башляром, постоянно ловишь себя на мысли: а ведь он зрит в корень первопричин и образы, смыслы, грёзы ставит в основу творчества. Более того, Башляр ратует за «пристальное чтение», то есть такое, когда читатель становится соавтором писателя, прозревшего суть того или иного смысла, созданного в мире Воображения.

  Действительно, у Башляра трудная миссия: с помощью протоматерии четырех стихий постигнуть образ в его зарождении, чтобы каждый смог проникнуть в его первозданный символизм и постигнуть апогей каждой из стихий. При этом автор, углубляясь и продвигаясь в первооснову, обнаруживает некий нирванический ареал, где воображение изначально, без образов. Удивительно, что философ поэтического пространства не боится признаться в своей конечной несостоятельности, а принимает эту идеальную точку, из которой, словно линии из центра, зарождаются и лучами выходят образы, являя многообразие в человеческих словах, метафорах и метаформах поэзии. Словом, художественная сублимация для французского философа — «чистая сублимация», а художественное воображение — «абсолютное воображение», «воображение без образов».