Прыжок в неизвестное

— Будь я вашим отцом, фрейлейн, — сказал он, — я запретил бы вам читать Ибсена.
— В самом деле? Почему же? Это — неподходящее чтение для молодых девушек?
— Не только для молодых девушек, но и для взрослых, — заявил Демба. — Он дает вам искаженную картину мира. Это северная Марлитт.
— Но это вам придется доказать.
Фрейлейн знала эту категорию молодых людей, которым ничего не стоило опрокинуть несколько авторитетов, лишь бы вызвать к себе интерес отважными литературными суждениями.
— Это было бы вам скучно. Скучно это и мне, — сказал Демба. — Мне пришлось бы вам предварительно объяснить, как мелки и как дешевы его символы, как все его люди одурманиваются пустыми звуками собственных слов. Но бросим это. Мне скучны литературные споры. Скажу еще только одно. Все его люди — бесполы.
— Вот как? Бесполы?
Фрейлейн мало читала Ибсена. Что поделаешь, так редко выдается спокойный часок и попадается хорошая книга. Кроме «Гедды Габлер» она знала еще только «Привидения». Но она умела обходиться со своим скромным багажом и производить впечатление особы весьма начитанной и превосходно знающей новую литературу.
— А Освальд? — спросила она. — Его вы тоже находите бесполым?
— Освальд? Тупой кандидат богословских наук! Не верьте его поцелую в соседней комнате! — Станислав Демба приготовился сострить: — Это обман: Регину целует в соседней комнате театральный плотник или, может быть, помощник режиссера, но не Освальд.

- Не должно быть наказаний! Наказание - безумие. Наказание - это запасной выход, куда устремляется человечество, когда возникает паника. Наказание виновато в каждом преступлении, какое совершается и будет совершено.

- Это я не понимаю, Стани.

- Что человечество властно наказывать, в этом корень всякой духовной отсталости. Если бы не существовало кар, то давно найдено было бы средство сделать невозможным, ненужным и бесцельным любое преступление. Как далеко пошли бы мы вперед, не будь у нас виселиц и тюрем! У нас были бы несгораемые дома и не существовало бы поджигателей. У нас давно уже не было бы оружия и не было бы убийц. У каждого было бы то, в чем он нуждается и чего желает, и не было бы воров. Иногда у меня мелькает мысль: как хорошо, что болезнь - не преступление! Иначе у нас не было бы врачей, были бы одни только судьи.

— Раз­ве вы хотели женить­ся на этой барыш­не?
— Нет.
— Вот видите! Через нес­коль­ко недель вы бы ее бро­сили все рав­но. Зна­чит, потеря не так уж велика.
— Через нес­коль­ко недель? Может быть. Но сегод­ня я еще не покон­чил с этим.
— То есть как это — не покон­чил? Нес­коль­ко дней или недель не могут же иметь зна­че­ния.
— Но ведь это еще не кон­чено, неу­жели вы не пони­ма­ете? Как мне вам объ­яс­нить?.. Слу­шай­те: вы едите арти­шок. Или грушу. Откла­ды­ва­ете пос­лед­ний кусо­чек в сто­рону куда-нибудь, ищите его и уже не нахо­дите. Тог­да вас целый день будет тянуть к этому кусоч­ку. Можете есть какие угод­но дру­гие вещи, во сто раз вкус­нее, — малень­кого кусоч­ка груши вам будет всег­да недос­та­вать. Весь день вы бес­соз­на­тель­но будете ощу­щать на небе и на языке том­ле­ние по этой груше толь­ко потому, что не съели пос­лед­него кусоч­ка.

— А нет ли у вас еще Готского альманаха? — допрашивал тем временем кельнера Демба.
— Есть-с.
— Так принесите его тоже.
— Чего только не нужно ему для одной статьи! — сказал коммивояжер. — А еще говорят: журналисты судят неосновательно.
— Готский альманах! — заметил второй. — Он что-то пишет против министра иностранных дел. Ведь министр — граф.
— А может быть, он в военного министра метит. Военный министр — барон.

Фрейлейн Шпрингер, венгерская корреспондентка, в свою очередь выдавала себя за настоящую sporting girl с тех пор, как получила второй приз на состязаниях в плавании. Она распространяла страх и ужас энергичной своей манерою пожимать руки, чем истязала всех знакомых и друзей, и добилась посредством террора того, что в конторе ее имя Этелька было преобразовано в сокращенное и более звучное — Этель. Она особенно любила говорить об американском воспитании девушек и о положении женщины «по ту сторону океана» и умела прикрывать легкий венгерский акцент своей речи удачно вставленными «all right» и «nevermind».

Я этого не желаю! — закричал в ярости Демба.
— А я желаю, — сказала Соня все так же спокойно.
— Надеюсь, ты понимаешь, что тогда между нами все будет кончено.
— А ты, надеюсь, понимаешь, что для меня все кончено между нами вот уже четверть года.

— Тебе-то легко,конечно, — продолжала Клара Постельберг. Ты уже завтра будешь Бог весть, где порхать, когда он придет сюда и устроит нам скандал. Наслушаемсямы тогда упреков от него. Так это было и на прошлой неделе, когда ты с Вайнером поехала в театр. Он пришел в исступление, когда не застал тебя. Вел себя совсем как дикарь — жаль, что тебя не было при этом, — ревел, как…
— …Как сибирский медведь, — дополнил мистер Броун, все еще находясь во власти зоологических представлений и не зная точно, о чем в данное мгновение идет речь.

— О наручниках?
— Да. Их я сохраню на всю жизнь. Их сохраняет каждый, кто выходит из тюрьмы, разве ты этого не знаешь, Стеффи? Наказания всегда налагаются правосудием пожизненно. Кто выходит из тюрьмы, тот должен прятать свои руки, потому что они опозорены навеки. Он уже никому не может подать свободно и открыто руку, он должен влачить свою жизнь с робко спрятанными руками, как я сегодня двенадцать часов подряд прятал руки под накидкой… Слышишь! Вот и они!

— Ни пуха ни пера.
— «Кто это: Нипуха-Нипера?» — спросил себя Демба в странном волнении. «Кто он такой, Нипуха-Нипера?» — мучительно сверлило у него в мозгу. И вдруг он решил: это бог войны у татар. И перед его глазами сложился образ маленького толстопузого человечка с бледным лицом, сплошь усеянным желтыми прыщиками, с пухлыми губами и глазами навыкат. Обвешанный пестрыми лоскутьями, стоял он перед ним во плоти и смотрел на него, ухмыляясь, и мычал: «Ты хочешь моих денег, безумец? Что можешь ты предложить? Садовые стулья? Бумажные салфетки? Оркестрон? Ничего? Решительно ничего? Так склонись же передо мною, склонись, пигмей! Ниже! Ниже!»

Между тем я имел достаточно времени спокойно обсудить положение вещей и мотивы Сони. Сам Георг Вайнер не мог ей нравиться ничем, это ясно. Решительно ничем. Он — низшая человеческая разновидность. Игра в покер — единственное духовное проявление, которое я по временам наблюдал у него, да и то он обыкновенно проигрывает. Ты его не знаешь, но я всегда при встрече с ним, уже раньше, даже задолго до того, как узнал, кто он такой, всегда совершенно невольно думал: «У этой мандрилы, в сущности, совсем человекоподобная походка». И не из ненависти, а просто потому, что поражался, как может он так прямо ходить, и думал, что это должно его утомлять. Отчего он так мучится, а не ходит прямо на четвереньках? И эта-то мандрила собирается теперь отнять у меня Соню! Ведь это, в сущности, потеха. И все-таки она уезжает с ним. На это она могла решиться только ради путешествия. Путешествовать — Сонина страсть. Ей хочется увидеть свет, как и с кем — ей это все равно: она готова была бы уехать юнгой на пароходе, если бы ее взяли, машинистом или в качестве ручного багажа, если нельзя иначе. Она в этом отношении совершенный ребенок. Прежде она меня часто упрашивала поехать с нею, но у меня не было ни разу тех нескольких сот крон, в которые обошлось бы путешествие. Эти деньги есть у Георга Вайнера.

— Я сразу узнаю курильщиков гашиша по их мгновенно меняющимся склонностям и настроениям и по их необычайно повышенной силе воображения. Один продавец лимонада в Алеппо, которого мне удалось наблюдать в состоянии опьянения, считал себя архангелом Гавриилом. Один арабский почтальон в Варане выдавал себя за кузнечика и до тех пор пытался слететь с городской стены, пока не поломал себе ноги.

- Я заболтался, - сказал Демба. - У меня много дел. Мне даже, в сущности, не следовало отдыхать. Но я смертельно устал, и у меня болели ноги. И кроме того... - Демба взвинтил себя до наибольшей любезности, на какую был способен, - я совсем не мог пройти мимо вас. Я должен был с вами познакомиться.

• В сущности, жаль, что мы не можем продолжать беседу.

• Мне хотелось бы с вами еще раз повидаться,-сказал он.
• Я часто в это время гуляю с детьми. Впрочем, не всегда в этом парке.
• А где вы обычно бываете?
• Как когда. Это зависит от моей госпожи. Я гувернантка.
• В таком случае я сюда еще раз как-нибудь загляну.
• Если хотите положиться на волю случая. Но ведь вы можете мне написать, - сказала фрейлейн.
• Хорошо! Я вам напишу.
• Так запишите мой адрес: Алиса Лайтнер, квартира статского советника Адальберта Фюкселя, девятый округ, улица Марии-Терезии, 18.
• Это я и так запомню.
• Это невозможно. Такой длинный адрес нельзя запомнить. Повторите-ка его.

- Да, конечно знаю, - сказал Демба.
И замолчал.
Фрейлейн ничего другого не оставалось, как, перелистав книгу, продолжать чтение. Неужели он такой неловкий? Неужели не знает, как продолжить разговор? Уж не жалеет ли он, что затеял его? Может быть, ему не понравились две оспинки на ее левой щеке? Едва ли. Все находят как раз эти маленькие изъяны очаровательными и своеобразными. Нет. Это только беспомощность. И фрейлейн решила дать ему последний козырь в руки. Она уронила свой зонтик.
Каждый молодой человек, даже самый глупый и неуклюжий, в таком случае с быстротой молнии подхватывает зонтик и подает его даме с изящным поклоном и несколькими любезными словами. А дама любезно благодарит, и не успеешь оглянуться, как беседа уже завязалась.
Но на этот раз произошло нечто неслыханное, нечто небывалое в истории всех парков мира: Станислав Демба не поднял зонтика. Не вскочил и не подхватил его. Нет. Он не тронулся с места и предоставил фрейлейн самой нагнуться и взять зонтик.