Если кто-то думает, что война — это в основном атаки с криком «Ура!», стрельба, взрывы и всякие героические подвиги, то он глубоко заблуждается. Война это преимущественно ходьба пешком и сидение в грязных окопах, выкопанных после длительного пешего перехода. Нет, конечно, случается и стрельба, и даже (крайне редко) штыковая атака, но большую часть времени занимает именно утомительное передвижение из одной точки в другую. Передвигаться доводится и в вагонах по железной дороге, и конным ходом, и в трясущихся повозках, и даже на грузовиках, но все-таки основной способ передвижения больших масс вооруженных людей там, где нет железных дорог и не хватает грузовиков — это на своих ногах.

Все нормальное и человеческое осталось даже не за синим Черным морем и тремя границами, а в прошлом все оно осталось, и вместе с этим прошлым пошло на дно — вместе со всей великой российской Атлантидой, медленно погрузившейся под воду мутно-зеленой вечности, и неуклонно опускавшейся все ниже и ниже — туда, где смутно проглядывали очертания желтокаменного древнего Египта, солнечного имперского Рима, позолоченной Византии, — слоями дрожали смутные тени, обросшие уже мохнатыми водорослями истекших веков и лживых преданий.

«Ледяной» дивизия называется потому, что однажды русской зимой в бескрайних русских степях, когда, как известно, стоит такой мороз, что если плюнуть, то плевок успевает замерзнуть пока летит, и падает на землю звонкой льдинкой, так вот, прямо в самый лютый мороз солдаты, пробившись сквозь снег и пургу, переплыли прямо в чем были широкую незамерзающую реку и неожиданно ударили по врагам, разгромив их наголову. Когда они выходили из воды на ледяной ветер, то мгновенно покрывались ледяным панцирем, и от этого панциря отскакивали пули. Сверкающие ледяной броней бессмертные воины смели врагов, и с тех пор не знали поражений, особенно зимой, когда лед и снег царствуют безраздельно.

"Абсолютно надежный источник предоставил максимально объективный анализ ситуации, оговорив степень достоверности всех расчетов, но дальше в тонкости балканских перипетий никто вникать не стал. Возникло магическое число — 5000, и оно удивительным образом совпало с численностью призрачной ледяной армии Ахмета Зогу, вдохнув в нее жизненную силу. Доклад абсолютно надежного источника сдали в архив в папке с соответствующим грифом секретности, и доступа к нему практически никто больше не имел, а все его предположения незаметно превратились в доказанный факт, и более того — подтвердили существование в Албании независимой военной силы, одним своим присутствием на одном из рычагов неустойчивых качелей балканской политики изменивших политический расклад на десятилетие вперед".

"Не тот борщ, не может тут быть настоящего борща, настоящего борща вообще больше не может быть нигде и никогда, как никогда уже не будет пропавшей бесследно России, и сам он ненастоящий, живой мертвец, давно уже встретивший свою смерть, да застрявший на полпути то ли в рай, то ли в ад, и прижившийся в чужом и непонятном мире, и только не до конца еще растаявшая ледяная корка у него на сердце, принесенная из бескрайних зимних степей, удерживает его от того, чтобы не достать верный револьвер и не застрелиться немедленно. Да и не пристало живому покойнику стреляться, этим он мог оскорбить свою родную, привычную уже смерть".

Кучин на ходу набрал в ладони снега и с удовольствием погрузил в него лицо. Улагай поморщился – он не любил снег.

У обочины стояла старуха с вязанкой хвороста и нахмурившись смотрела на проходящих солдат. Один из них повернулся, и вдруг она с ужасом увидела, что не только у него на шапке и на плечах снег, но и вместо лица у него снег, и он пытается руками содрать ледяную корку. Наконец ему это удалось и солдат со смехом повернулся к ней, весело что-то прокричав и показывая вывернутое наизнанку снежное лицо, лежащее у него в ладонях. Вместо содранного снежного лица у него теперь было обычное, человеческое – глаза его сверкали, и он громко хохотал, подмигивал старухе и выкрикивал таинственные заклинания. С ужасом улавливала она обрывки ритмичных фраз, похожих на знакомые с детства древние ритуальные присказки, но искаженные до неузнаваемости и ставшие от этого таинственными и ужасными. Baba, ula... babula, kakoj, marros, marros... с ума можно было сойти от страха.

А потом вдруг после всей этой абракадабры она услышала жившие у нее в памяти с младенчества слова детского заклинания, вызывающего дождь, и с ужасом подумала: кто же вызывает дождь посреди зимы? В мороз? Что будет, если в мороз пойдет дождь? Все покроется ледяной коркой, и все помрут. Старуха с опаской посмотрела на небо, но оттуда по-прежнему летели обычные снежинки.

– Капедан! – донеслось откуда-то из снежной мглы, и страшный солдат обернулся на зов, стряхнул с рук свое снежное лицо, мгновенно разлетевшееся вьюгой, и бесследно растворился в белом тумане.

Старуха перекрестилась, и в этот миг откуда-то издалека эхом донесся гул снежной лавины.

Югославские призраки воевали плохо - они то появлялись, то исчезали, по воле аналитиков секретных служб, то переодевались в албанскую одежду, то быстро отступали после первого же успешного наступления, чтобы не компрометировать своим присутствием полковника Зогу. А вот мертвые белогвардейцы не колебались, не отступали - их совершенно не заботило, что о них могут подумать племенные вожди в горах Албании или интеллигенты в кафе Тираны и уж тем более политиканствующие крикуны в Лиге Наций. Они должны были воевать, и они воевали.

Выйдя на улицу, ротмистр Кучин, однако, виновато хмыкнул: врал, бессовестно врал он поручику Арсентьеву. Какая уж там тысяча штыков, честное слово. Человек пятьдесят им уже удалось набрать, и даже если принять во внимание три или четыре сотни вооруженных неграмотных крестьян, составлявших личную гвардию полковника Зоголлы, шансов на то, что эта авантюра закончится успешно, не было никаких. С другой стороны, поручик мог быть совершенно спокоен: до военно-полевого суда при таком раскладе сил не должно было дойти. Они все должны были погибнуть где-то в заснеженных горах, вдали от таких признаков цивилизации, как правильно устроенная виселица.