Потомок седьмой богини

Воспитывали ее старательно и строго, но, как известно, чем сильнее система — тем сильнее те, кто желает ее разрушить.

— Сплетни — жанр недооцененный. Если выбирать между ними и стихами, вы знаете, что я предпочту.

— Знать не любят, когда ее оскорбляют. Ей надо целовать ноги, осыпать любезными речами, обещать недостижимые блага...

— Ты привязался к нему, — будто осознав что-то, вздохнул Маркус. — Ты снова привязался! Сколько раз я говорил тебе, что игрушки имеют свойство ломаться и тогда от них надобно избавляться?

Слухи об отце Фабиана и вправду не изобиловали комплиментами, что, впрочем, легко объяснялось его высоким положением и смертью — истории о мертвецах обрастают подробностями с завидной скоростью.

— Книги и слухи не врут — я горд и самолюбив. Но признавать свои ошибки, ваше величество — признак силы. Попробуйте как-нибудь. Может, вам даже понравится.

В разговоре со мной люди врали почти всегда, иначе причины, по которым они желали обратиться за услугой, звучали неубедительно даже для них самих.

Защищаться в разы проще, когда знаешь, от кого.

Жестокость ранила Ниррити не столько физически, сколько морально; с людьми дела обстояли так же — порез или перелом пережить куда легче, чем предательство близких.

Тобиас смотрел на родные земли так, словно испытывал по ним страшную тоску, находясь в далеких, чужих краях, в то время как ему требовалось не больше часа, чтобы спуститься со стены и присоединиться к толпам пирующих.

– Я никогда не была госпожой, ваше величество.
– Как же прикажете вас называть?
– Учитывая сумму, что вы пообещали, можете звать даже словами, которые не принято произносить в приличном обществе.

Я всегда пытался верить, что не нуждаюсь в чьем-либо одобрении и признании, но на деле гнался за ним. Как любой ребенок, рано лишенный любви. Как любой взрослый, пошедший по заведомо ложному пути.

— Когда делаешь что-то из-под палки, — он поднял свое орудие, пригрозил им, — то что угодно станет не мило.

Все преследовали свои цели, и я не считал это чем-то предосудительным; напротив, так можно было быть уверенным, что человек с тобой честен. Бескорыстие же почти никогда не являлось тем, чем пыталось казаться.

— Потомки богов никогда не приносили в мир добро...

Обречены. Да. Так было раньше. Но я, пусть и видел вокруг лишь тьму, пусть отмечал лишь плохое, знал, что оно являлось таковым — а значит хоть однажды видел и свет, и хорошее, и мог отличить одно от другого.

Она не замечала этого, но, когда я пародировал ее, изображая хладнокровность и задавая множество вопросов один за другим, это злило ее сильнее, чем мои настоящие привычки. Я много раз убеждался, что люди не желали повстречать того, кто слишком на них похож — к таким они испытывали меньше всего симпатии.

Боги обожают грешников — именно им испокон веков даруются богатства, сила, власть. А если те и достаются праведнику, то он быстро понимает, что выбрал неверный путь.

Сила Верховного способна на многое, но внешняя красота никогда неспособна заменить ту, что чувствуешь нутром.

Подчинение из страха означало бы, что животное взбунтуется и выйдет из-под контроля, как только я посмею ему довериться. Оскорблять тех, у кого есть подобная сила, неразумно.