На этом свете: Рассказы

Но всё больше и больше её увлекала магия страдания. Она любила смотреть в глаза умирающим, особенно беспомощным животным; нет, она не наслаждалась их безысходностью, наоборот, по-своему жалела их, но главное, почему она тянулась к таким глазам, было всемогущество страдания, которое она ясно видела в них. Она готова была поклоняться этому состоянию нестерпимого почти отчаяния.

С годами она немного свыклась сама с собой. Уже не так кричала, когда видела себя в зеркале. И часто раздумывала, почему она такая появилась на свет. Ей иногда казалось, что делает такой её собственная проекция, направленная в потусторонний мир

А что? Хорошо, если меня зарежут философы, красиво будет…

— Ты знаешь, Вадимушка, — признался он, — я верю, что у тебя чистая душа, но мне с тобой страшно…

— Тебе, Мурашкин, везде страшно, — поправил его Угаров.

— Неправда. Не везде. С тобой хорошо, но страшно.

— А где ещё страшно?

— В мире

— Главное — испортить людям веру в себя, — восхищался собой Угаров. — Надо вообще перейти к знакомым, друзьям, я же психолог, чёрт возьми, знаю их как на ладошке и уверен, в какое место безошибочно ударить, чтобы было побольней.

Злоба злобой, а кушать надо. Полное опустошение души получилось.

«Взгляд на жизнь у меня меняется, как только его увижу, — говорила эта жена своему супругу. — Причём в какую-то поганую сторону»

А Ключев всё читал, читал и думал. Года через два блуждающие прозрения начали одолевать его. Он до того поумнел, что его стали пугаться.

Все кругом как-то существуют, — говорил он. — Важно, что существуют, а не что плохо живут. Да и хорошо жить — тоже плохо

Конец мира уже давно был и мы как бы живём, когда сам мир уже давно закончился, но ещё пульсирует