Бархатная кибитка

Кредит доверия Пепперштейну после первого тома МЛК и "Диеты старика" был огромен. Огромен настолько, что для всех последующих книг и самого ПП, и его прекрасных родителей, в моём стеллаже была выделена отдельная полка. Какое неприятное словосочетание "кредит доверия" ("аванс любви"). Но с каждой последующей книгой ПП остывал, словно снятый с плиты чайник. Не знаю, часть ли это авторской стратегии или заевший механизм, застывший в бесконечной эйфорической паузе, но книги Пепперштейна становились всё многословнее, неповоротливее, тяжелее. Счастливое "двойное детство", описания которого так чаровали вначале, превратилось в бесконечную музейную анфиладу, в каждом зале которой вертелся на одной ножке мальчик, решивший не взрослеть, очаровательный паж, главной задачей которого было понравиться всем: и тем, и этим, и друзьям, и случайным посетителям, и строгим божествам судьбы и богам комфорта и домашнего уюта (того, где под желтой настольной лампой застыла раскрытая книга и ветер шевелит набухшую от приятной вечерней прохлады занавесь). Погружение в этот мир снова и снова в какой-то момент перестало приносить удовольствие, превратившись из наслаждения в пытку.

"Кибитка", истомившая меня чудовищно, вновь катится по знакомым пейзажам. Там, где она заезжает в область воспоминаний, всё узнаваемо и по-прежнему вызывает интерес: вот перед нами гигантский, источающий непонятный химический запах писатель Борис Заходер, вот - дорожки между сонных переделкинских дач, вот спиритический сеанс и прыгающее по столу блюдце. Но там, где заканчиваются мемории и начинаются грёзы наяву, колёса кибитки начинают буксовать, а потом и вовсе останавливаются.

Пеппер стал как-то невыносимо сладострастен, и это уже не мальчик засматривается на очаровательных крымских наяд, а старик едва сдерживает свои трясущиеся руки, чтобы не начать хватать прозрачных девиц за острые коленки. Старик при этом не только путешествует, но и делится мыслями: коррупция - это хорошо, так как придает холодному бездушному миру человеческие черты, сладкое - полезно, Россия - это арка с Колобками, смерть невозможна.

Помню, как в околоковидные времена я пришел на чтения ПП в МАММ на Остоженке. Автор, готовясь прочесть несколько новых рассказов, достал огромный бухгалтерский гроссбух, тяжеленную книжищу, пояснив, что пишет только от руки. Том был исписан мелким аккуратным почерком на две трети и смотря на него я еще раз почувствовал, как автор любит сам процесс сочинения, записывания, фиксации. И это прекрасно. МЛК до сих пор остаётся одной из любимейших книг не только последний десятилетий, а вообще. Как же получилось, что от яростных бесчинств Дунаева, не признающего ни границ, ни званий, мы пришли к сонному бормотанию Бобо, но не того, из первого тома, а из Брукса - богемного буржуа, готового отдать за свой комфорт многое, почти всё.

Детство бывает разным - наполненным и счастливым, искореженным и безвозвратно утраченным. Многие мгновения стерты и перекрыты новыми обыденными событиями, а ведь так необходим глоток свежего воздуха и безудержного веселья, когда тебя распирает от эмоций и не нужно держаться за ограничивающие пространство стропила в виде приемлемых норм для твоего возраста.

Павел Пепперштейн открывает дверь в советское и не только детство, которое имеет свои особенные черты, отличительные декорации и упор на творческую составляющую, когда вокруг порхают таланты, пишущие, сочиняющие и пр. Мир представлен глазами взрослого через линзу ребенка, глубоко спрятавшегося где-то там внутри и наблюдающего за происходящим с тихим вздохом.

Черно-белая пленка прошлого перекликается с твоими чувствами, ты вспоминаешь себя и пристраиваешь рядом с героями свою картинку, наблюдая за тем, как автор выворачивает на страницы любопытные составляющие, детали, складывающиеся в мозаику, в которых встречаются абстрактные зарисовки, детективная щепотка, различные углубления и «раскопки», небезызвестные личности, стихотворные выдержки и что-то такое знакомое, вонзающееся в твои пальцы и не отпускающее, что уже ты не можешь удержать внутри себя вздох.

Книга Павла Пепперштейна «Бархатная кибитка» — не автофикциональный роман, венок воспоминаний или лирические опыты. Это первая проба жанра, который автор, занимаясь сотворением собственной космологии, называет «эйфорическим детективом». Мир, описанный сыном знаменитой детской писательницы и не менее значительного художника, основоположника московского концептуализма, не ограничивается писательским поселком в Переделкине и походами к знакомым родителей. Это исследование детства как такового: как чувственного и интеллектуального опыта, скользящего между призрачными и реальными мирами. И, вместе с тем, пространство текста населяют вполне реальные исторические персонажи, вхожие в жизнь Ирины и Виктора Пивоваровых.

«Вообще-то я задумал роман о детстве.

О детстве? О моем, что ли, детстве? О детстве человека, блуждающего по соленым приморским краям под вымышленным именем Кай Нильский?

Или же о детстве некоего Пепперштейна? Или о детстве некоего Паши Пивоварова? Или о детских годах некоего Петра Петербурга? Или о детстве школьника Карла?

Или о детстве мальчиков-эдельвейсов и девочек-люверс? Или о так называемом позднесоветском детстве? Или же о детстве вообще, о феномене детства? Или же о некоем существе среднего рода по имени Детство?

Куда, кстати, ушло оно? К ребятам по соседству, где каждый день кино?

Да никуда оно не ушло. У нас и сейчас кино. Некоторые фильмы мы вам даже покажем — из числа тех, которые принято смотреть с закрытыми глазами».

Писатель и художник Павел Пепперштейн — культовая фигура русского психоделического реализма. С одной стороны, в его прозе чувствуется влияние Томаса Манна, слышатся бодлеровские ноты и интонации Вертинского, мерещатся аллюзии на Цвейга, Пруста и Булгакова. С другой, это ни на что не похожие полифонические, ювелирно выверенные в образах тексты. Иллюзорное у Пепперштейна не фрактально, но длится почти бесконечно, постоянно видоизменяясь. Ностальгическое пронизано доверительным уважением и восторженным детским вниманием к деталям, к которым взрослые порой равнодушны.

Детство по Пепперштейну — время собирательства символических сокровищ, в которые, возможно, зашиты тайные знания: «…ключи, ордена, открытки, монеты, почтовые марки, бутылки. Или вырезки из детских книжек с изображениями земляного грунта в разрезе, так что видны туннели, ходы и интерьеры нор и норок». Либо не заключено решительно ничего, никаких смыслов: только небо, только ветер, только радость впереди.

Это детство, время очарованности неодушевленным, наполнено смутными знаками и эфемерными образами. Но под мифологическим слоем сокрыт другой, материальный: «Мое счастливое детство брежневских времен протекало в имперской и вальяжной Москве (впрочем, имперскость и вальяжность следует понимать в свете умеренной социалистической аскезы), в расхристанном дачном Подмосковье и, конечно же, в Коктебеле, в благословенной бухте, где гнездился божественный Дом творчества писателей, в просторечии “писдом”». Паша Пивоваров — «сыпис» (сын писателя), и по тому, как он рассказывает истории «дописам» (дочерям писателей), какие игры придумывает для них, становится очевидным, что «сыхудом» он еще станет, но не в пространстве Переделкина и не там, где слушательницы, чей смех похож на перелив седых колокольчиков, будут очарованы бесконечными отражениями его фантазий.

«Бархатная кибитка» — это метатекст, объединяющий московское детство, поездки в пахнущий раскаленным на солнце ореховым листом Коктебель, путешествие в социалистическую Прагу, тексты, созданные для философского корпуса «Пустотный канон» группы «Инспекция “Медицинская герменевтика”», маминых знакомцев и папиных знакомиц, историю псевдонима Пепперштейн, красное солнце Олимпиады, всю эту ушедшую натуру и вечные ценности. Одновременно это и увлекательное путешествие по волнам памяти, и захватывающий тур в призрачные миры Павла Пепперштейна. Киносеанс вне временно-пространственного континуума. История с горьковатым ароматом можжевеловой веточки и привкусом морской соли.