Кусочек жизни

Сами знаете - еще Тютчев сказал, что «умом Россию не понять», а так как другого органа для понимания в человеческом организме не находится, то и остается махнуть рукой. Один из здешних общественных деятелей начал, говорят, животом понимать, да его уволили.

Соединенные взаимным отталкиванием лерюссы, определенно разделяются на две категории - на продающих Россию и на спасающих ее.

Все это, конечно, хорошо, господа. Очень даже все это хорошо. А вот… кё фер? Фер то кё?

Какая ужасная штука жалость. Ей совершенно нет границ и пределов. Все кажется, что можно еще отдать что-то.

Хвалить отдельные места, как некрасивой девушке хвалить ее волосы или ее любовь к мамаше

До сих пор гибли в воде, в огне и на земле. Не было трупов только в воздухе. Теперь и воздух завоеван и покорен человеком. Апофеоз

Как только проглянет в Париже весеннее солнышко, начинают парижанки вести себя по-весеннему. Это значит – натирают лица парфюмерным загаром из баночек, из тюбиков, из бутылочек холливудским, немецким, французским и при встрече спрашивают друг у друга не “как поживаете”, а  “куда вы едете”. Потому что каждая порядочная парижанка обязательно должна весною ехать. Все равно куда. Хоть из Булони в  Биянкур.

Всегда беспокойна и немного страшна закрытая дверь. Закрыта ею жизнь, в которую вы сейчас вступите, закрыто будущее, какое бы ничтожное оно ни было

Имя Божие так тесно вплетено в речь славянскую, что без него в речи этой нет жизни и цвета.

Произошел взрыв. От взрыва вылетели губернаторы и, как ни странно, половина бесов Достоевского. Вылетели в Европу

Тэффи – глубоко русская, и ритм души ее глубоко русский – колеблющийся двойной ритм монастыря и шабаша, боли отречения и муки саморастраты

Держимся вместе не взаимопритяжением, как, например, планетарная система, а вопреки законам физическим – взаимоотталкиванием. Каждый лерюсс ненавидит всех остальных, столь же определенно, сколь остальные ненавидят его.

Живем мы, так называемые ле рюссы самой странной на другие жизни не похожей жизнью.

Не надо бояться. То, чего вы боитесь, уже пришло.

Привыкла к “пределам” человеческая душа и верит, что у страдания есть предел.

Действительно, что может делать профессор международного права – науки о том, как нельзя нарушать нечто ныне несуществующее? На что он годен? Единственное, что он может делать, – это источать из себя международное право. И вот он бежит. На ходу, во время кратких остановок, он мечется, суетится, узнает – не нужно ли кому-нибудь его международное право. Иногда даже пристраивается и успевает прочесть две-три лекции. Но вот бешеное стадо срывается и увлекает его за собою.

Всегда то же самое: взять свое маленькое человеческое счастье и уйти с ним подальше. Туда, где его не отнимут.

Если вдохновенный рыцарь вступает в борьбу с ветряной мельницей, то побеждает – заметьте это – всегда мельница. Хотя это и не значит – еще раз заметьте, – что мельница права.

Рассказывали мне: вышел русский генерал-беженец на Плас де ла Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пеструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством:

• Все это, конечно, хорошо, господа! Очень даже все хорошо. А вот... ке фер (фр. "que faire" - что делать)? Фер-то ке?