Древо Иуды

Передай мне еще сахару, Мэри, будь любезна. Ты же, кажется, знаешь, что я предпочитаю три кусочка.
— Ой, прости, Уолтер, дорогой.
Не только Стоддарт, очевидно, превозносил сам себя, но и все остальное семейство причисляло его к важным людям.

— Я живу один с шестнадцати лет. Но мне все-таки удалось всеми правдами и неправдами отучиться в колледже ...

... он улыбнулся девушке своей привычной открытой, обезоруживающей улыбкой, так часто выручавшей его в трудные времена.

Ни в коем случае не следовало забывать и о его главном ботаническом сокровище: огромном, великолепном иудином дереве, что выступало на первый план на фоне горного кряжа, озера и облаков. Это действительно был красивейший экземпляр с благородной раскидистой кроной, покрывавшейся весной тяжелыми лилово-розовыми цветками, которые появлялись раньше листвы. Все его гости восхищались иудиным деревом ...

— Да, настаиваю. В моем представлении вот такой должна быть жизнь — помогать людям. Для этого мы здесь, чтобы делать все возможное друг для друга. И самое главное — это милосердие… Меня воспитали в этой вере. Поэтому я выучилась на медсестру.

Хотя у него был высокий лоб, правильные черты, чистая кожа и густые светло-каштановые вьющиеся волосы, он не отличался особой привлекательностью в общепринятом смысле слова; нижней челюсти не хватало решительности. Но улыбка восполняла все его недостатки, освещая лицо, предлагая дружбу, выражая обещание, заинтересованность, понимание и, если нужно, заботу, а самое главное — излучая искренность.

Выспался он хорошо: шесть часов — для человека, еще недавно страдавшего бессонницей, — обнадеживающий показатель.

Вы и Кэти, врач и медсестра, команда из мужа и жены — да это дар от самого Господа.

Счастье нельзя считать самоцелью — его обретают только при полном отсутствии заботы о самом себе. Если вы поедете с нами, от вас потребуется выполнять многое из того, что нельзя назвать приятным или радостным.

— Ты неверно обо мне судишь, — запротестовал Мори, искренне негодуя. — Моя жизнь, моя прежняя жизнь стала для меня отвратительной. Уже давно, еще до того, как увидел Кэти, я чувствовал, какой пустой и банальной она была — бесполезное существование. Теперь я знаю, что совсем не обязательно быть рабом прошлого, я могу делать то, что хочу. Я намерен построить новую, счастливую жизнь.

Все же в душе его теплилось сочувствие к Уилли. Одетый чуть ли не в обноски, с сильным тиком и непонятным ознобом, Уилли выглядел странно, чрезвычайно странно, но было в нем что-то настоящее, подлинное, не оставлявшее сомнения в том, что он сильный духом человек.

— Нет-нет… я прошу тебя остаться там навсегда. — Она заговорила, чуть ли не в бреду: — Там огромная нехватка врачей. Дядя Уилли планирует постройку небольшой больницы при сиротском приюте. Ты обретешь там то самое дело, для которого предназначен, хотя до сих пор его не нашел. Мы будем вместе и будем счастливы тем, что работаем.

Он вдруг вспомнил последний совет, который дал ему Виленский перед его отъездом из Нью-Йорка: «Когда доберетесь туда, ради бога, займитесь стоящим делом, пусть оно будет связано с другими людьми, это отвлечет вас от самого себя». Почему он проигнорировал врачебный совет, почему забыл о нем?

Неужели действительно можно познать счастье там, «творя добро», среди проклятых дикарей? Он задавал себе этот вопрос, все больше и больше испытывая смятение.

Не заботьтесь, во что вам одеться, — неужели она забыла это библейское высказывание? Она сознавала, что виновата… виновата, что предала себя и все, во что ее учили верить. Она болезненно покраснела от одного воспоминания об элегантной продавщице, которая видела ее в примерочной в дешевой шелковой комбинации, заштопанных темно-синих шерстяных трико и при этом еще подбадривала. Что бы на это сказала ее дорогая мама!

С присущей ему гибкостью и способностью свободно общаться в любом обществе он оказался превосходным хозяином — любезный и скорее серьезный, чем веселый, он очаровал их всех.

Еда, незатейливая и без претензий, была превосходного качества: шотландская мясная похлебка с перловкой и овощами, седло барашка с печеным картофелем и фасолью, домашние пирожные, пропитанные хересом и украшенные взбитыми сливками, затем местный данлопский сыр и горячие овсяные лепешки.

В притупленном состоянии ума ему было легче отгородиться от прошлого и думать только о грядущем.