Портрет Дориана Грея

Из всех художников, которых я знал в жизни, интересными были только те, которые, как художники, никуда не годились. Хорошие художники все отдают искусству и потому сами по себе совсем не интересны.

Большинство людей банкротится, вкладывая слишком много в прозу жизни. Обанкротиться на поэзии – это большая честь.

Чем больше я живу, Дориан, тем все больше убеждаюсь, что то, что годилось для наших отцов, никуда не годится для нас.

Но вы не должны говорить: «величайшее увлечение моей жизни». Скажите – «первое».

Нынче люди знают цену всему, но не видят ни в чем ценности.

– Человечество относится к себе слишком серьезно. Это первородный грех мира. Если бы пещерные люди умели смеяться, вся история сложилась бы иначе.

– Говорят, что, когда добрые американцы умирают, они отправляются в Париж, – посмеиваясь, проронил сэр Томас, у которого был неистощимый запас поношенных острот.
– В самом деле? А куда же после смерти деваются дурные американцы? – осведомилась герцогиня.
– Они отправляются в Америку, – ответил лорд Генри.

Непосредственной же соседкой лорда Генри была миссис Ванделёр, одна из самых давних приятельниц его тетки, женщина поистине святая, но так крикливо одетая, что напоминала молитвенник в очень плохом переплете.

Обедай заодно с консерваторами и думай заодно с либералами.

За всем прекрасным, что когда-либо существовало, всегда было нечто трагическое.

Филантропы ведь теряют всякое чувство любви к человеку. Это их характерная черта.

Я всегда люблю все знать о моих новых друзьях и ничего о старых.

– Она красива?
– Она держит себя, как красавица. Большинство американок так себя держат. В этом секрет их обаяния.

Единственная разница между капризом и страстью «на всю жизнь» та, что каприз длится немного долее.

За красотой высшие права на власть. Она делает царями тех, кто ею обладает.

А красота – форма гения, и даже выше, чем гений, потому что она не требует объяснения.

– Потому что вы – обладатель чудеснейшей юности, а юность – единственная ценность, которую стоит иметь.

Но в музыке нет определенности. Не новый мир создает она в нас, а скорее новый хаос.

Страх перед светом, лежащий в основе морали, страх перед Богом, составляющий тайну религии, – вот два начала, которые нами управляют.

Я больше люблю людей, чем принципы, а людей без принципов больше всего на свете.