Башня из черного дерева

Единственное, что у старика сохранилось, это пуповина, связывающая его с прошлым. Один шаг назад, и он — рядом с Пизанелло. Духовно во всяком случае. Дэвид же углубился в книги, рассматривает искусство как общественный институт, науку, академическую дисциплину — как дело, требующее субсидий и дебатов в различных комиссиях. И это было главным объектом ярости старика. Дэвид и его сверстники, а также те, кто придет им на смену, уподобившись зверям, рожденным в неволе, будут только созерцать из своих клеток ту зеленую свободу, которой пользуется старик. Дэвид понял, что произошло с ним за истекшие два дня: точно подопытной обезьяне, ему дали возможность взглянуть на свое утраченное подлинное «я». Его ввело в заблуждение излишнее следование моде, поощряемая официально фривольность, кажущиеся свободы современного искусства; он не догадывался, что все эти свободы проистекают из глубокого разочарования, похороненного, но еще не совсем задавленного сознания несвободы. Ситуация, характерная для всей новейшей истории художественного образования в Англии. Пресловутая выставка дипломных работ, на которой студенты факультета изящных искусств ничего, кроме чистых холстов, не показали, — что может служить более убедительным свидетельством затхлого лицемерия преподавателей и безнадежного банкротства обучаемых?

...лучше переоценить наиболее опасного противника, чем недооценить его.

///Браком своих родителей Дэвид всегда восхищался. Теперь и его собственный брак начал принимать такой же характер - легкие товарищеские отношения и взаимная выручка.///

///...имеет дело с бумажным тигром или, во всяком случае, с человеком, который все еще жил в мире, существовавшем до его появления на свет.///

...нельзя бороться с идеями тоталитаризма тоталитарными методами. Так ты лишь способствуешь их размножению.

- Искусство есть форма речи. Речь должна опираться на то, что нужно человеку, а не на абстрактные правила грамматики. Ни на что, кроме слова. Реально существующего слова.
- И еще: идеи. Ни к чему.
Дэвид кивнул. Мышь продолжала:
- Отвлеченные понятия в самой своей основе опасны для искусства, потому что отвергают реальность человеческого существования. А единственный ответ фашизму - это реальность человеческого существования.

Все, что неясно, потому что художник боится быть понятным… в общем, вы знаете.

У старого Жоржа была фраза: "Trop de racine". Да? Слишком много корня. Начала. Прошлого. А самого цветка нет. Вот этого самого. На стене. Faut couper la racine. Отрезать корень. Так он говорил.

- Может быть, вы слишком многого требуете.
- Ищу человека, который бы понял меня?
- Это нелегко. Тем более если вы прячетесь.
Она покачала головой.
- Возможно, я и не хочу, чтобы меня поняли. Сама не знаю.

Обладание телом значит больше, чем слова; то, что происходит сейчас, значит больше, чем то, что может произойти завтра или послезавтра.

Это что-то метафизическое, существующее помимо девушки; страдание, жизнь, лишенная свободы, истинную природу которой он только что постиг. Впервые он познал нечто выходящее за рамки существования - страстное желание жить.

Это невероятно, но он действительно влюбился; и если не совсем в нее, то, по крайней мере, в идею любви.

...освобождение казалось ему скорее приговором, чем помилованием.

Его несостоятельность заключалась в том, что он не считал возможным грех. Генри знал, что грех - это вызов жизни; не безрассудство, а акт мужества и воображения. Он грешил по необходимости и в силу инстинкта; Дэвид же не согрешил из страха. Не захотел согрешить, как выразилась Энн, назло старому ублюдку. Его мучила не цель, а средства ее достижения. Мучило не то, что думает о себе он сам, а то, что думают о нем люди. Страх перед собственным тщеславием, эгоизмом, "естеством", который ему приходится прикрывать такими понятиями, как "честность" и "непредубежденность".

...какой жалкой теперь выглядела эта жизнь, какой бесцветной и спокойной, какой безопасной. Отсутствие риска - вот в чем ее главная суть.

Секрет старика в том, что он не терпит никаких преград между собой и тем, что изображает; и дело тут не в том, какую цель преследует художник или какими техническими приемами он пользуется, а в том, насколько полно, насколько смело идет по пути постоянной переделки самого себя.

Дэвид страдал, как может страдать человек, понесший тяжелую утрату - утрату не того, чем обладал, а того, что познал.